гигантскими весами слепого правосудия, по самой верхней кромке стены, прямо под плоским потолком, шёл узкий, витиеватый декоративный поясок. Бордюр, состоящий из бесконечной вереницы мелких, тесно прижатых друг к другу непонятных знаков, похожих на древнюю вязь. И в этом стройном ряду действительно зияли рваные, уродливые провалы. Места, где неведомый символ выбили с корнем. С остервенением выскребли начисто, до глубокого, сглаженного углубления в твёрдой породе. Выскребли так, чтобы даже следа не осталось.
Я стал считать эти провалы. Сам не заметил, как начал это делать, — пересохшие губы зашевелились беззвучно, выталкивая сухой воздух. Считаю я всегда, когда нервы на пределе; это у меня с детства вместо молитвы, вместо ровного дыхания, которое советуют умники. Один, два, три. Над процессией с покойником на носилках зияли три чёрные дыры. Четыре, пять, шесть. Над весами правосудия — тоже ровно три выщербины. И последний, седьмой провал, обнаружился на торцевой стене, у самого выхода. Прямо над разбитой головой каменного сторожа-льва, мимо которого мы проползли.
Семь. Красивое, завершённое число. Прямо магическое. — Семь, — констатировал я вслух, и звук хлёстко ударился о каменный потолок, осыпавшись вниз сухой пылью. — Семь начисто выбитых мест в этой рамке.
Ариана сделала неуверенный шаг ко мне. Подняла свой тающий свет повыше, вставая на цыпочки, и всмотрелась в истерзанный камень. Желтоватый огонёк в её тонкой руке начал мелко, судорожно дрожать — её внутренняя батарейка стремительно садилась, выжимая последние капли энергии. — Имена, — тихо, с придыханием выдохнула она, словно боясь разбудить кого-то невидимого и очень страшного. — В таких рамках над фресками всегда пишут имена. Чьё это место по праву, кто здесь лежит, кому должны молиться живые. Она протянула свободную руку и кончиком грязного, стёртого пальца осторожно тронула ближайшую выщербину в камне. В глубоком углублении осталась сухая, въевшаяся каменная пыль. В точности такая же серая пудра, какую я вчера брезгливо выковыривал из-под ногтей у безликого льва на входе, когда мы карабкались наверх. — Их стесали. Все семь имён, — голос Арианы сорвался на шёпот. — Уничтожили полностью. Стёрли из памяти. Точно так же, как сбили морду у того сторожа снаружи.
— Кто-то упрямо и целенаправленно ходит и сбивает имена, — процедил я, складывая разрозненные факты в голове. Кусочки дерьмового пазла вставали на свои места. — У зверя морду — в пыль. Кувалдой, чтобы даже очертаний не осталось. В рамке — надписи. Семь штук. Подчистую, до голого камня.
— Кто-то очень, очень не хочет, чтобы здесь кого-то помнили, — прошептала Ариана, обхватив себя за плечи. И в ту же секунду огонёк между её раскрытых ладоней судорожно мигнул в последний раз. Плюнул жалкой, чадящей искрой и пропал насовсем. Батарейка сдохла.
Плотная, удушливая, бархатная тьма обрушилась на нас снова, надёжно скрыв и исполинские весы, и стройных псов, и пустые, зияющие рамки. Словно набросили тяжёлый мешок на голову. Мы постояли в этой первобытной слепоте молча. Я слушал прерывистое дыхание девчонок и пытался переварить увиденное. Семь сбитых имён над двумя каменными страницами чьего-то приговора. Где-то снаружи, за порогом, терпеливо ждут десять пар светящихся жёлтых глаз, которым не нужна еда, а нужна только наша кровь. А за моим поясом торчит чужой костяной резец, всё ещё хранящий в себе тепло моей живой руки. Картинка складывалась исключительно дрянная. Додумывать всю эту высокую мистику, копаться в том, кто и зачем жестоко мстил мертвецам, стирая их из истории, было совершенно нечем. Да и некогда. Это проблемы мёртвых, а мы пока ещё планировали оставаться живыми. Зато одно, самое главное и самое паршивое, уже сходилось железно. И ничего хорошего в этом выводе для нас не предвиделось. Ни малейшего шанса на передышку. Отсидеться не выйдет.
* * *
— Ариана, — позвал я негромко. Я тяжело опустился на пол спиной к стене, сполз по ней, морщась от саднящей боли. Придвинулся поближе к её тёмному углу, чтобы не повышать голос в этой гулкой каменной коробке. — Послушай меня внимательно. Тот парень, который резал здесь камень. Семьсот восемьдесят четыре ночи. Он сидел вот тут, на этом самом месте, где я сейчас сижу. Спиной к прохладной стене, лицом к выходу, тупо глядя в темноту и надеясь на чудо. Кувшин с водой стоял рядом, под рукой. Резец был намертво зажат в кулаке. И в один прекрасный день он просто взял и перестал резать. Остановился на четвёртой насечке в новом ряду. Не дорезал строку до конца.
— Я слышала, как ты всё это считал там, в темноте, — сухо и безразлично отозвалась она. Её голос доносился откуда-то снизу — она тоже осела на пол. — Да я не про счёт сейчас, Ариана. Плевать мне на его математику. Я про то, что случилось потом. — Я опустил здоровую ладонь и медленно провёл пальцами по каменному полу, там, где вековая пыль лежала идеально ровным, нетронутым слоем. Словно бархат. — Ни следа по направлению к выходу. Ни глубокого волока от перетаскиваемого тяжёлого тела. Ни даже случайно сбитой в спешке посуды. Пыль осталась абсолютно нетронутой. Он так и не ушёл отсюда. Понимаешь? Пустой глиняный кувшин брошен у стены. Костяной резец брошен прямо на полуслове, на неполной насечке. Все его скудные пожитки остались на своих местах. Человек, который принимает твёрдое решение уходить, обязательно забирает свои вещи. А он не взял ровным счётом ничего. Он просто сидел здесь, монотонно резал камень ночь за ночью — и в один прекрасный день не дорезал. Не потому что передумал. Не потому что за ним пришли спасатели. А потому что дорезать стало попросту некому.
Сандра, застывшая у дальней дыры лаза, вдруг перестала дышать. Во всяком случае, я перестал слышать её ровное дыхание в наступившей мёртвой тишине. — Он тут и помер, — сказала она наконец. Ровно и пугающе спокойно, словно зачитывала приговор. — Ты ведь именно это хочешь сейчас сказать.
— Я это прямо говорю. Во рту снова нестерпимо пересохло, язык казался сухой, шершавой наждачной бумагой, и я впервые по-настоящему пожалел о том спасительном глотке воды, который сам же добровольно отдал. — Его занесло на самое дно этого проклятого мира вместе с нами. Каким-то чудом он добрался сюда — на эту каменную гряду, в этот безопасный, неприступный дом, куда твари принципиально не суются. Залез через порог, тяжело опустился под стеной, поставил кувшин у колена. Гладкий камень склона его надёжно держал. Сторож на входе… возможно, древний сторож уже тогда был без лица, но эти жёлтоглазые мрази и так не лезут на монолитный камень. Он был в полной, абсолютной безопасности. Семьсот восемьдесят четыре
