не она? Как может мужчина, которому ее обещали, которому она могла бы улыбнуться, которого могла бы приручить, который снова может стать сильным и богатым, сказать “не вы” так, будто закрывает не возможность, а ошибку в расчетах?
Она сделала последнее, что умела делать лучше всего.
Подошла резко, как будто от боли потеряла равновесие, и положила ладонь ему на грудь.
— Дамир, — сказала она уже без отчества, тихо, почти с дрожью. — Не надо так.
Он поймал ее за запястье раньше, чем ее пальцы успели задержаться на ткани.
Не больно.
Но настолько жестко, что она поняла: дальше не будет ни сантиметра.
— Уберите руку, Милана Викторовна.
Она подняла на него глаза, делая их влажными.
— Я просто...
— Вы просто пытаетесь создать сцену, в которой потом сможете сказать, что между нами что-то было.
Она замерла.
Он понял.
Слишком быстро.
Но не всё.
Потому что в этот момент ее второй рукой телефон, включенный заранее, уже сделал снимок. Не идеальный, но достаточно удачный: она близко к нему, его рука на ее запястье, лица почти рядом, ее голова чуть запрокинута. Если вырезать угол, если отправить без звука и контекста, если добавить правильную подпись — это выглядело не как отказ. Это выглядело как момент, в котором их застали слишком близко.
Дамир услышал щелчок.
Его лицо стало таким, что Милана на секунду действительно испугалась.
— Удалите, — сказал он.
— Что?
— Фото.
— Я не...
— Милана.
Один раз. Без отчества. Но не мягко. Так, что она поняла: сейчас перед ней тот самый человек, о котором говорили, когда называли его отморозком.
Он отпустил ее запястье, но не отступил.
— Телефон на стол.
— Вы не имеете права.
— Имею право вызвать охрану и Грановского. Он очень скучно объяснит, как называется попытка сфабриковать компрометирующие материалы в чужом доме.
— Это смешно.
— Нет. Смешно было, когда вы решили, что я настолько глуп.
Милана отступила, сжимая телефон.
Дверь открылась.
Тамара Петровна вошла без стука, с подносом, как ангел возмездия в шерстяной кофте.
— Дамир Сергеевич, — сказала она, оглядев сцену одним взглядом, — чай гостям уже не нужен?
— Нет, — ответил он. — Гостья уходит.
Милана резко повернулась к ней.
— Это унизительно.
Тамара Петровна поставила поднос на стол.
— Унизительно — это приезжать в дом сестры и пытаться примерить ее мужа, как прошлогоднее платье. А уходить — просто логично.
Лицо Миланы исказилось.
— Вы все пожалеете.
— В этом доме уже есть очередь на сожаления, — сказала Тамара Петровна. — Встанете после Ларисы Аркадьевны.
Дамир протянул руку.
— Телефон.
— Нет.
— Тогда вы выйдете отсюда с Артемом, а фото удалит юрист уже через заявление.
— Вы не посмеете.
— Сегодня день плохих прогнозов, Милана Викторовна.
Она смотрела на него, и в глазах ее уже не было ни кокетства, ни мягкости. Только злость и унижение. Но телефон она не отдала. Вместо этого развернулась и быстро пошла к двери. Тамара Петровна отошла в сторону, пропуская ее с выражением, в котором не было ни малейшего сочувствия.
Дамир не бросился следом.
И это было ошибкой.
Он понял почти сразу, но почти — иногда слишком поздно. Милана вышла из дома стремительно, села в машину, которую почему-то не остановили у ворот достаточно долго, и уже через пять минут фото ушло адресату.
Не в светскую группу. Не журналистам.
Асе.
С короткой подписью:
“Ты правда думала, что он выбрал тебя?”
Ася в это время сидела в своей комнате и разговаривала с адвокатом. Анна Романовна как раз объясняла, что папку “For_Asya” лучше вскрывать в присутствии независимого специалиста, потому что личное содержание может пересекаться с наследственными и уголовно-правовыми вопросами. Ася слушала внимательно, делала пометки, почти чувствовала под ногами новую опору: ее интересы, ее адвокат, ее право не быть придатком ни к расследованию Дамира, ни к преступлениям отца.
Сообщение пришло беззвучно, но экран загорелся.
Она взглянула на него машинально.
И мир стал холодным.
Фото было маленьким. Некачественным. Но достаточно четким. Милана рядом с Дамиром. Очень близко. Ее рука на его груди или уже почти убранная. Его пальцы на ее запястье. Лица близко. Слишком близко. Милана смотрит вверх так, как умеет только она: уязвленно, нежно, почти интимно. Дамир наклонился? Нет. Наверное, нет. Но кадр был выбран так, что сомнение входило первым, а разум — вторым. Подпись делала остальное.
Ты правда думала, что он выбрал тебя?
Ася смотрела на фото.
Не вскрикнула. Не выронила телефон. Не покраснела, не побледнела резко, не разрыдалась. Просто что-то внутри стало очень тихим. Слишком тихим. Как в доме после того, как хлопнула дверь и все ждут, кто первый заговорит.
Анна Романовна в ноутбуке сказала:
— Анастасия Викторовна? Вы меня слышите?
Ася подняла глаза на экран.
— Да.
Голос прозвучал ровно.
Слишком ровно.
— Мы можем продолжить завтра? — спросила она. — Появилось срочное обстоятельство.
Адвокат внимательно посмотрела на нее, очевидно заметив изменение.
— Конечно. Если обстоятельство касается безопасности или давления со стороны семьи, зафиксируйте его, ничего не удаляйте и не отвечайте до консультации.
— Касается, — сказала Ася. — И, возможно, не только семьи.
— Тогда сохраните скриншот, перешлите мне и не принимайте решений в первые тридцать минут.
Ася почти усмехнулась.
Теперь у нее были профессионалы даже для того, чтобы не разрушить свою жизнь сразу после сообщения Миланы.
— Хорошо. Спасибо.
Она завершила звонок.
Сделала скриншот. Переслала адвокату. Потом — Дамиру.
Не потому, что хотела объяснений. Или нет, хотела. Но не просила. Просто отправила ему фото, которое, вероятно, уже знал. Без текста.
Он позвонил через семь секунд.
Ася смотрела на экран: “Дамир”.
Звонок шел. Первый. Второй. Третий.
Она не ответила.
Не из истерики. Именно поэтому. Если бы ответила сейчас, голос мог предать ее. Не криком — холодом. А холод иногда опаснее крика, потому что за ним потом труднее вернуться.
Он позвонил снова.
Она снова не ответила.
Потом пришло сообщение:
“Это постановка. Милана приезжала. Я сейчас поднимусь и объясню”.
Ася прочитала.
Ответила:
“Не надо”.
Пальцы не дрожали.
И это было хуже всего.
Дамир, получив это “Не надо”, впервые за долгое время почувствовал настоящий страх.
Не тот, что на трассе, когда две машины выдавливали их к обочине. Там страх превращался в действие: руль, скорость, угол, лесная дорога. Не тот, что в зале, когда Кравцов произнес имя Рустама. Там страх прятался под яростью, и с ним можно было сражаться кулаками, если забыть о последствиях. Не тот, что в банке, когда письмо Елены Андреевны подтвердило, что Рустам почти успел. Там страх был частью правды, которую он искал годами.
Этот страх был
