искупать грехи той женщины, которая меня родила.
Нет, подумала я. Нет, этого не может быть. Когда все взгляды обратились ко мне, щеки у меня вспыхнули. Мне хотелось плакать, кричать, хотелось подбежать к Бхарате и встряхнуть его, но вместо этого я стояла как парализованная, чувствуя, как холодеет в животе. Бхарата отыскал меня глазами и двинулся ко мне медленными, решительными шагами. Сумитра с Каушальей поспешно отступили, так что мы с ним остались вдвоем на помосте.
– А теперь слушай меня, – сказал он, словно выносил приговор обычному преступнику. – Я проклинаю тебя за твои грехи.
Проклинает меня? Мой родной сын?
– Бхарата, пожалуйста! – Голос у меня дрожал, несмотря на все мои усилия. – Я пыталась тебе объяснить – ты сам не знаешь, что делаешь. Ты готов поставить под удар все царство ради этого?
Я сделала шаг к нему, но Шатругна преградил путь, встав между мной и другим, кровным моим сыном.
– Я слышал все, что ты мне говорила, – сказал Бхарата, и последняя крупица надежды, которую я носила в сердце, исчезла. Если он действительно слышал, то должен понимать, к чему приведут его поступки. И, судя по виду, ему было все равно. – Ты была чумой для этого царства, ты, ужасная женщина, оставленная богами. Но это закончится вместе с тобой. Ты, Кайкейи из Кекайи, будешь последней, кто носит твое имя.
Каждое его слово звенело, и я чувствовала, как неумолим этот приговор. Кто бы ни сказал такое, это все равно было бы больно, но сейчас, слыша это от родного сына, я чувствовала всем своим существом: да, я проклята.
Как знаменательно, что я стала первой и последней, носящей это имя. Как закономерно, что теперь я наконец поняла смысл этой угрозы.
Глава 39
Я рассчитала время. Десять дней на то, чтобы весть дошла до моего брата. Еще две недели на то, чтобы он собрал силы, учитывая то, что уже заранее готовился к войне, и еще две недели на то, чтобы его армия подошла к границе Косалы. Они не станут встречаться в условленном месте, а ворвутся прямо в наши земли – это в духе Кекайи. Он будет пробивать путь к нашей столице огнем и мечом в расчете на то, что такие разрушения вынудят нас уступить его требованиям.
Поскольку Бхарата сложил с себя ответственность, и Шатругна тоже не испытывал желания править, важные для царства решения стала принимать Каушалья. Сумитра сидела бок о бок с ней, помогая справляться с обязанностями рани и регентши, и таким образом Совет женщин во многих отношениях сам стал царским двором. Дело всей моей жизни принесло даже лучшие плоды, чем можно было ожидать. Но я могла думать только об одном: о том, что мне самой в нем нет места. Весь город ненавидел меня. Да и чего стоили мои советы? Двух своих сыновей я отправила в изгнание, одного – на покаяние, а оставшийся не хотел даже смотреть в мою сторону. Я разбила сердце своего мужа и ускорила его смерть. Навлекла войну на два царства, которые любила больше всего на свете.
Поэтому, пока Каушалья занималась делами, я сидела взаперти в своих покоях. Мои немногочисленные прочные связи на Плоскости представляли собой мрачный контраст с призрачными паутинками, в которые превратились все остальные. Все было пустым, бесцветным. Когда-то я была властительницей Плоскости Связи, а теперь просто плыла по ней, не чувствуя опоры. Вставать с постели становилось все труднее. По утрам Мантхара уговаривала меня одеться, как маленькую. Но мысль о том, что придется выбираться из мягкого гнездышка, держать спину прямо, а голову высоко, была невыносима. Только когда потребность поесть или облегчиться становилась сильнее меня, я поднималась. Аша с Мантхарой пытались уговорить меня прогуляться по саду, но я пропускала их слова мимо ушей, как и слова Каушальи, когда та навещала меня по вечерам. Слова для меня были пустыми звуками.
Однажды вечером Каушалья принесла мне письмо, адресованное ей. Я сразу узнала почерк.
Юдхаджит давал Каушалье неделю на то, чтобы выполнить обещание, данное Кекайе.
– Кто-нибудь еще видел это? – спросила я. Голос у меня был хриплый от усталости. – Люди, может, уже и не верят в это обещание. То, что это касается меня, их еще больше разозлит.
Каушалья села рядом со мной. Усталость сквозила в каждом изгибе ее тела.
– Я скажу им, будто узнала от шпиона, что Кекайя намерена нанести нам удар, пока мы слабы. Твое родное царство это выставит в дурном свете, но, по крайней мере, не будет никаких двусмысленностей.
– Ты должна еще раз попросить Бхарату…
– Я уже показывала ему письмо, – сказала Каушалья, качая головой. – Его не тревожит перспектива войны из-за него. Он сказал мне, что этого хотел бы Рама.
Печаль ясно читалась на ее лице, и я взяла ее за руку. Так мы сидели долго, оплакивая то, что неминуемо должно было произойти.
Возможно, именно поэтому настроения в столице в следующие несколько дней произвели на меня такое странное впечатление. Если после ухода Рамы люди были мрачны и подавлены, то при известии о войне они, можно сказать, воспряли духом. Я слышала ликующие крики со своего балкона, а Мантхара и Аша рассказывали мне о том, что видели и слышали на рынке. Когда Дашаратх в последний раз отправлялся на войну, над городом висела жуткая тишина: люди знали, что многие из их сыновей не вернутся. Теперь же они радостно откликались на призывы к оружию, говорили о славе и справедливости.
Каушалья попросила меня не приходить больше на заседания Совета женщин, и я подчинилась ей как рани. Но за день до своего отъезда на границу она рассказала мне о последнем собрании. Группа женщин умоляла Каушалью просить о мире, но Шатругна вмешался и выгнал их из совета, обвинив в измене. Против его ярости и молчания Сумитры Каушалья ничего не могла поделать.
– Он собирается вести людей в бой и, кажется, почти ликует при этом, – призналась она. – Но, может быть, он просто пытается скрыть волнение.
Каушалья ничего не знала ни о магии, ни об истинной природе Рамы, и у меня не было времени объяснять ей это сейчас. Я просто согласилась, радуясь, что она будет сопровождать Шатругну хотя бы до последнего лагеря и, возможно, ей удастся как-то умерить его безрассудство. Но в то утро, когда воины Косалы должны были выступить в поход, я заставила себя встать с постели: любопытство пробилось
