неё.
— Значит, туда должен пойти человек, которого не считают главным игроком.
Дамир сразу сказал:
— Нет.
Ася повернулась к нему.
— Она ещё не сказала кто.
— Сказала.
— Нет. Она посмотрела на меня.
— Именно.
Вера подняла руки.
— Я не предлагаю Асе идти туда одной. Я предлагаю использовать её как контакт. Климов, если жив, скорее поверит дочери Елены, чем Дамиру. Для него Дамир — риск. Для него Воронцовы тогда были второй стороной войны. А Елена Андреевна, возможно, была человеком, которого он пытался защитить.
— Слишком много “если”, — сказал Дамир.
— В нашей работе всё начинается с “если”.
— В нашей работе люди умирают после “если”.
— Да, — спокойно сказала Вера. — Поэтому я пришла не к тебе одному.
Тишина.
Вера выдержала взгляд Дамира. И впервые за всё время Ася увидела между ними не старую близость, а старое равенство. Она не боялась его злости так, как боялись Кравцов или Дубинин. Не потому, что не понимала опасности. Потому что знала: за этой злостью стоит не власть над ней, а боль, с которой она когда-то не справилась и за которую теперь, возможно, пытается заплатить.
— Информацию забираем, — сказал Дамир. — Решение не сейчас.
— Согласна.
— Грановский проверит квартиру.
— Разумеется.
— И Ставицкая, — добавила Ася.
Дамир посмотрел на неё.
Она выдержала взгляд.
— Если речь о маме, Климове и том, что он может говорить именно со мной, мой адвокат должен быть в курсе.
— Согласен, — сказал он.
Вера наблюдала за этим обменом молча. Потом неожиданно улыбнулась — не широко, но с настоящей, почти грустной теплотой.
— Ты правда изменился, — сказала она Дамиру.
— Не льсти.
— Это не лесть. Раньше ты бы уже запретил.
— Раньше рядом не было человека, который заставляет меня слышать, как звучит слово “запрет” с другой стороны.
Ася опустила глаза к чашке. Нельзя было краснеть. Совершенно нельзя. Но тепло всё равно поднялось к лицу.
Вера увидела и, к её чести, не стала делать из этого сцену.
Она собрала папку, оставив копии на столе.
— Оригиналы у меня в защищённом архиве. Копии — вам. Если решите идти по следу Климова, предупредите меня. У меня есть ещё два контакта, которые заговорят только если поймут, что дело не уйдёт обратно под ковёр.
— Почему ты помогаешь? — спросил Дамир.
Вера застегнула сумку.
— Потому что я тогда не помогла.
— Этого мало.
— Нет. Этого достаточно, чтобы начать. Остальное — посмотрим.
Она повернулась к Асе.
— Я понимаю, что моё появление неприятно.
Ася чуть напряглась.
Вера продолжила спокойно:
— Но я не пришла за Дамиром. Я пришла с долгом. И с информацией. Это всё, что у меня есть право принести в этот дом.
Странно, но именно эта фраза сняла больше напряжения, чем любые заверения. Вера не просила симпатии. Не пыталась стать подругой. Не встраивалась в роль благородной союзницы. Она обозначила границу. Долг и информация. Не Дамир.
Ася кивнула.
— Тогда спасибо за информацию.
— Пока не за что. Если Климов жив, благодарить будем его. Если нет... — Вера не договорила.
— Тогда ещё одного мёртвого, который почти успел? — тихо спросила Ася.
Вера посмотрела на неё внимательно.
— Возможно. В вашем деле их слишком много.
— В нашем деле, — поправила Ася.
Вера приняла поправку без сопротивления.
— В вашем.
Когда Вера ушла, в библиотеке ещё долго оставался запах мокрого снега и её духов — едва заметных, горьковатых, не похожих ни на Ларисины, ни на Миланины. Тамара Петровна проводила её до двери сама, вернулась через несколько минут и сказала:
— Постарела.
Дамир посмотрел на неё.
— Все постарели.
— Нет. Некоторые просто испортились. Она именно постарела. Это лучше.
Ася стояла у стола, листая копии по Климову.
— Вы ей не рады.
— Я не обязана радоваться людям, которые уходили, когда в доме было плохо, и возвращаются, когда стало опасно.
— Но вы ей верите?
Тамара Петровна помолчала.
— Не полностью. Но больше, чем многим.
Это в доме Воронцова, видимо, считалось почти благословением.
Когда старая женщина вышла, Ася и Дамир остались одни.
Некоторое время они молчали. На столе лежали документы о Климове. За окном шёл снег. В комнате стало темнее, но никто не включал дополнительный свет.
— Ты злишься, — сказал Дамир.
Ася усмехнулась.
— Спрашиваешь или констатируешь?
— Осторожно пытаюсь выжить.
— Мудро.
Он подошёл к ней, но остановился на расстоянии. Не вторгаясь.
— Вера была частью моей жизни до Рустама.
— Я поняла.
— Между нами не было того, что ты, возможно, сейчас представляешь.
— Не говори мне, что я представляю.
— Хорошо.
Пауза.
— Между нами было много недосказанного, — сказал он иначе. — Возможность. Семьи действительно думали, что это может стать браком. Мне тогда казалось, что времени много. Что всё можно решить потом. Потом Рустам погиб, и всё, что было “потом”, сгорело.
Ася смотрела на фотографию Климова, но не видела её.
— Ты любил её?
Он молчал дольше, чем ей хотелось.
Но лучше так, чем быстрый ответ.
— Не так, как мог бы, если бы был другим, — сказал он наконец. — Мне она была важна. Я доверял ей. Почти. Наверное, у нас могло что-то получиться в спокойной жизни. Но спокойной жизни не случилось. А после её материала я перестал разделять “не предала” и “не защитила”.
Ася медленно выдохнула.
Это было честно. Не сладко. Но честно.
— Она знает тебя другим, — сказала она.
— Да.
— До всего.
— Частично.
— Это неприятно.
— Знаю.
— Нет, ты не знаешь.
Он не стал спорить.
Ася наконец посмотрела на него.
— Она видела тебя до катастрофы. А я знаю тебя только после. И какая-то глупая часть меня злится, что у неё есть доступ к тому человеку, которого у меня никогда не будет.
Дамир смотрел на неё очень внимательно.
— Того человека больше нет.
— Я знаю.
— И не уверен, что он был лучше.
— Может быть, легче.
— Да. Но легче — не всегда лучше.
Она молчала.
Он сделал ещё один шаг, но всё ещё оставил ей пространство.
— Ася, я не хочу быть тем, кем был до Рустама.
— Почему?
— Потому что тот человек пропустил слишком много. Был уверен, что контролирует поле. Считал Рустама мягким, себя — точным, партнёров — предсказуемыми, злость — инструментом, а доверие — роскошью. Он ошибался. Дорого. Если ты ревнуешь к нему, то к человеку, который ещё не знал цену собственной слепоты.
Она закрыла глаза на секунду.
— Я не ревную к нему.
— Нет?
— Уже нет. Или не только.
— А к чему?
Она открыла глаза.
— К тому, что рядом с ней ты на секунду вспомнил себя до боли.
Он не ответил сразу.
— Возможно, — сказал он тихо. — Но рядом с тобой
