эскизы для новой осенней коллекции.
Но внутри, вопреки всей логике и зрелости, тихо раскалывается тонкая стеклянная стена, которую я так тщательно выстраивала все эти годы. Острые осколки вонзаются в самое сердце. Предчувствие какой-то бури не даёт покоя.
Ближе к одиннадцати всё-таки звоню Арслану. Однако он не берет трубку. Иду в его кабинет. Но останавливаюсь посреди гостиной. Свекровь до сих пор не спит. Она сидит на диване, расслабленно откинувшись на его спину. Заметив меня, усмехается.
— Жди, жди… Скоро будет зрелище.
— Что вы задумали, Мадина Абрамовна? Я вас не узнаю.
Да, она всегда была такой. До ужаса странной, высокомерной и самодовольной. Но раньше она не позволяла себе лезть в нашу жизнь и переворачивать все вверх дном. Не вела себя как стерва.
— Мой сын достоин лучшего. Он с тобой разведется, — бьет свекровь словами. — Сделает тест на отцовство. Узнает правду и оставит вас без средств на существование.
— Боже, что за бред?
— У Арслана есть другая. Умная, обеспечения, достигнувшая всего своим трудом. Не поднимается за счет других мужчин, как ты.
— Да вы… С ума сошли! Потеряли здравый рассудок! — повышаю я голос. — Вы не можете заставить Арслана, а вот я… Сделаю так, чтобы вы никогда к нам даже близко не подходили!
— Это что за слова такие, Регина? — раздается жесткий голос мужа. Повернувшись, вижу его в нескольких шагах.
— Я мешаю твоей жене, сынок. Она хочет выгнать меня из дома, — сверкает глазами свекровь, строя из себя саму невинность. — Ведь я говорила, что она не такая святая, какой себя выдает.
— Арслан, ты все не так понял, — пытаюсь оправдаться. — Твоя мама…
— Ты не смеешь так обращаться с моей матерью, — жестко обрывает муж. — Жену я найду, а вот мать у меня одна. Ясно тебе?
Глава 2
Слова мужа повисают в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. «Жену я найду, а мать у меня одна». Фраза, отточенная как клинок, входит тихо и рассекает всё — и пространство гостиной, и время, и саму ткань нашей общей жизни.
Сначала ощущаю физический шок. Ощущение, будто с высоты ударяюсь о ледяную воду. В груди резкая пустота, диафрагма сжимается в тугой, болезненный комок. Звон в ушах заглушает тиканье часов на стене. Я не чувствую ног. Только ледяной озноб, бегущий от копчика до затылка. Это не может быть реальным. Это чужой голос в теле моего мужа, инопланетный сценарий, ошибка декодирования. Мы — Арслан, я, Арина — это аксиома. Нечто не требующее доказательств. Его фраза эту аксиому отменяет. Мой мозг, верный слуга логики, на долю секунды зависает в системной ошибке.
А потом приходит боль. Не та, что ноет и щемит. А острая, обжигающая, как прикосновение к раскаленному металлу. Она прожигает защитные слои самообладания и холодных рассуждений. Всего того, чем я прикрываюсь от мира. Боль не от обиды на свекровь — с ней я готова бороться. Боль от того, что стена, в которую я упиралась спиной все эти годы, ожидая ударов извне, оказывается не стеной. Она разворачивается и сама наносит удар.
Арслан подходит к нам. Видит мать в слезах искусственного возмущения и меня, стоящую с поднятым, вероятно, истеричным голосом. И он не спрашивает, что происходит. Он выносит приговор.
«Ясно тебе?»
Это публичное, демонстративное низложение. Я перестаю быть союзницей. Я становлюсь обвиняемой, причем в суде, где судья и прокурор — одна семья, а у защиты даже не спрашивают слово.
И тут же, впритык к боли, накатывает волна гнева. Горячего, унизительного, горького. Меня оскорбляют в моем доме. Обвиняют в неверности и расчете. И тот, чья обязанность — сказать, что она моя жена, не стоит так с ней разговаривать, — не просто встает рядом с обвинителем. Он своей фразой обесценивает всё.
«Жену я найду».
Как будто я — вышедший из строя гаджет, который можно заменить на новую модель. Как будто наши годы, наша дочь, наши общие мечты (были ли они общими?) — это ничего не значащий цифровой мусор, который можно стереть одним кликом.
Любовь можно убить, но уважение… Его отнимают с такой простотой, что становится страшно.
Стою как вкопанная, чувствуя, как по лицу ползет ледяная маска. Дышать тяжело, но я заставляю легкие сделать ровный, неслышный вдох. Мои глаза, наверное, становятся огромными и очень темными. Я смотрю на Арслана, ищу в его знакомых чертах того мужчину, который когда-то говорил, что мой упрямый ум — его самое большое везение. Он закрылся от меня. Я не вижу ни одной эмоции на его лице.
Мадина Абрамовна, испускает физически ощутимое сияние торжества. Она не говорит больше ни слова. Ее поза на диване говорит сама за себя:
«Видишь? Я же говорила».
— Арслан, что ты говоришь? Для начала спроси, что происходит. Лишь потом делай выводы. Потом будешь жалеть!
Мне не хочется думать, что мой муж давно под каблуком у матери и искал повод для разрыва.
Тест на отцовство? Это уже даже не бред. Это реальная угроза, озвученная с ее стороны, а его молчаливое присутствие делает ее легитимной. Другая женщина? Возможно. Но в данный момент это не главный вопрос.
— Зато я услышал то, что ты сказала. Заставишь меня выгнать из дома родную мать?
Главный вопрос, пронзивший холодом все остальные чувства, возникает из глубины, из самого защищенного места моей души: Арина.
Боль, гнев, унижение вдруг отступает, сменяясь чистым, леденящим ужасом. Они угрожают не только мне. Они угрожают стабильности моей дочери. Ее праву просыпаться в доме, где находятся оба родителя. Свекровь говорит о «внуках своей крови», намекая, что Арина… что Арина может быть не… Нет. Этого я не допущу. Никогда.
Этот страх сильнее всего. Он в одну секунду переплавляет отчаяние в сталь. Боль никуда не девается, она горит где-то внутри, как тлеющий уголек. Но поверх нее нарастает новая, неизведанная субстанция — холодная, абсолютная решимость. Они могут ломать меня. Могут пытаться унизить. Но посягнуть на моего ребенка? Это красная линия. Пересекая ее, они объявляют войну. А на войне сентиментам не место.
— Боже, Арслан, да ты не понимаешь, что несешь! Твоя мать говорит, что у тебя есть другая. Что Арина не от тебя! Ты хочешь, чтобы я молча слушала и ничего не отвечала ей?!
Ощущаю себя одинокой в центре просторной, безупречно дорогой гостиной. А эти двое смотрят на меня как на врага. Это осознание, эта абсолютная изоляция, пожалуй, страшнее любых обвинений.
Арслан переводит взгляд на свою мать, но не говорит ей ни слова.
