присутствие Василия.
Мне было обидно за Рамона, но ещё хуже было от собственного бессилия. Именно оно было источником моего гнева, да и умом я понимала — здесь я всего лишь гостья, а Василий — хозяин. И раз уж он нам помог, я была ему обязана.
— Ты думаешь, я от всего этого в восторге? — исподлобья процедила лаборантка. — Это моя работа, и я её стараюсь добросовестно выполнять… — Запнувшись, она побагровела. — Ты хоть представляешь себе, каково это — будучи зелёной аспиранткой, утилизировать по сотне лабораторных мышей в неделю?! Когда ты с ними живёшь целыми днями, растишь, кормишь? Когда они тебе как дети родные, а ты их потом суешь в печь лопатой?!
Её хрупкие кулачки судорожно сжимались, а мне хотелось спровоцировать её на агрессию — хоть как-то, пусть словесно, выместить злость. Я решила закрепить достигнутый результат.
— Ко всему привыкаешь, правда? — спросила я со зловещей ухмылкой. — Мыши давно стали обыденностью, а на очереди — люди.
Губы Мелинды побелели и задрожали, но она не успела ответить — вмешался Василий:
— Обойдёмся без взаимных оскорблений. Мелинда делает свою работу, а я делаю свою. Нас наняли для того, чтобы мы занимались тем, чем занимаемся, и платят нам за это деньги.
Я процедила:
— Рамон не какое-то животное, которое можно взять и препарировать.
— Никто не будет резать Рамона на части, — заверил Василий. — Всё ограничится диагностикой, забором крови и всякой такой научной хренью-дребеденью, что там у вас… Правда, Мелинда?
Та не ответила, стянула с носа очки и начала нервно протирать линзы подолом халата.
— Ну, слушай, Лиза, — обратился ко мне Василий. — Тебя же не смущает, что Джон у нас далеко не первый? Как и Рамон. А я, к примеру, за свои две вахты перебил тут с сотню этих прекрасных летающих созданий. Их тебе не жаль?
— Это совсем другое…
— А результат один. Они мертвы, Елизавета. Потому что я выполнял свою работу… А теперь пойдём, у тебя есть дела поважнее, чем разборки с нашим персоналом.
— Ты. — Я с силой ткнула пальцем в солнечное сплетение лаборантки, она дёрнулась и отшатнулась. — Если ты хоть на метр подойдёшь к Рамону, я запру тебя в клетке с твоим дружком Джоном. Уверена, он придумает массу способов с тобой… поразвлечься.
Сверкнув полным ненависти взглядом, Мелинда молча обогнула нас и направилась к лестнице вниз. Шен последовал за ней, а мы с Василием покинули лестничную коробку и выбрались на улицу. Воздух колыхался от жары, белое раскалённое небо буквально звенело, пропуская сквозь себя Мю Льва, неторопливо ползущую вниз, к горизонту.
Чтобы не тронуться рассудком и не натворить глупостей, я попросилась на ту сторону, к вездеходу. Василий отточенным движением повернул рычаг, и секции моста с лязгом начали свой путь навстречу друг другу. Мне хотелось побыть в одиночестве и поразмышлять о том, что делать дальше…
О задании Альберта я уже совершенно позабыла — оно было призрачным и далёким, незначительным. Какой прок от этой лаборатории? Что можно забрать отсюда? Безумное животное в человеческом обличье, которое было когда-то личностью — любило, желало, мечтало… Возможно, оно и представляло какую-то научную ценность, но единственный порыв, который это существо во мне вызывало — желание поскорее окончить его мучения пулей между глаз.
Больше всего, однако, меня беспокоил Рамон. Неужели его ждало то самое будущее, что уже стало настоящим для Джона? Если так — что я могла сделать? «Должен же быть какой-то выход из этой ситуации… Всегда есть выход… Его не может не быть…»
Остаток дня я просидела в вездеходе, слушая радио и вглядываясь в утопавший в густом воздухе горизонт, где река магмы исчезала за поворотом. Из динамика струился равномерный шорох помех, как будто гигантские жернова бесконечно мололи муку.
Неожиданно в голове возникло воспоминание — с шорохом стекающая в воронку молотилки смесь пшеницы и шелухи, на которую садятся птицы в стремлении полакомиться аппетитными зёрнами. Секунда промедления — и птица проваливается в воронку, наполовину скрываясь в собственной пище. Лишь растрёпанное крыло отчаянно колотит воздух, но назад дороги уже нет. Остался только один путь — в жернова, сквозь молотилку. Трансформация в смесь муки, перьев и мяса…
* * *
Когда закат озарил багрянцем верхушки сопок, я заперла вездеход и вернулась на островок. Василий дёрнул рычаг, мост с музыкальным лязгом разъехался в стороны, а я, прихватив тюбик с пищевой пастой, направилась прямиком в своё временное жилище.
Задвинув дверь, я разделась и улеглась на свою кровать. Отрешённо глядя в потолок, я досасывала остатки пасты из тюбика и погружалась в воспоминания. В те долгие и дождливые дни, когда я, превратившись в хищника, выискивала жертвы, чтобы совершить расправу. Тогда мне ничего не оставалось — ведь иначе я рисковала сойти с ума от стыда и ненависти к себе. Направить разрушительную энергию вовне было моим единственным выходом. Тогда всё было предельно просто. Ищи и уничтожай. Снова ищи и снова уничтожай — и так по кругу…
Снаружи, за дверью кто-то бродил, слышались голоса. В какой-то момент — как всегда неожиданно — треснуло и загудело вибрацией по стенам далёкое могучее реле, а комната окрасилась зловещим багровым светом аварийного освещения. На пустыню опустилась ночь…
… Я не знала, сколько пробыла в дрёме. Что-то резким рывком выдернуло меня из липкого, влажного полусна. Я распахнула глаза, села на кровати и застыла, превратившись в слух. Было почти тихо, если не считать шуршания где-то снаружи, по остывающей кровле из композитного сплава — гигантские насекомые снова были на своём посту, выискивая малейшую брешь в изолированном комплексе.
Появился какой-то новый звук, возник на задворках сознания. Плеск воды? Лёгкие постукивания крошечных барабанчиков?
Этот звук… Он шёл не с крыши, а из коридора. Не шелест крыльев по обшивке, а что-то влажное, прилипающее к полу. Шлепок. Пауза. Ещё один шлепок. Как будто кто-то шлёпал по металлу мокрой тряпкой, свёрнутой в комок. Прямо за этой вот дверью.
Замерев, я превратилась в один сплошной слух. Едва уловимое шарканье — словно пятками по песку — доносилось из-за стальной двери, в трёх метрах от меня. Кто-то в бордовой тишине бродил босиком. Неуверенно бродил от двери к двери, выбирая — какую же из них открыть? Оно удалялось, затихало у лестницы… и возвращалось. Ближе. Теперь к шарканью примешалось прерывистое, хлюпающее дыхание — не через нос, а через рот, полный жидкости. Оно остановилось прямо напротив моей двери.
Стало не по себе, меня затрясло, и в животе зашевелилось что-то
