ведь и правда, хорошо было бы встретить чистую доброту! Круглую со всех сторон и не испакощенную грехами предыдущей жизни. Пусть бы нашелся такой человек, хотя бы один на земле, кто никогда не сотворил бы ни единого злого поступка. И шел бы этот человек по миру, творя только добрые дела, а остальные бы глядели на него и грелись о его добродетель. Но нет таких людей. И доброты этой чистой нет. А мечта о ней – есть. С ней и живем.
Доброта вокруг другая – косая и грязная, как наши с тобой измазанные в навозе башмаки. И творят ее грязными руками – те, кто убивал и воровал. По тебе, дед, все они выходят нехороши. А по мне – добрые. Потому что мечтают об этой чистой и несбыточной доброте – иначе не было бы у нас ни эшелона, ни лазарета, ни ночи этой в хлеву. Вот и вышло, дед: спорили мы с тобой крепко, чуть не подрались, – а сошлись на одном…
Буг сопел, терпеливо дожидаясь ответа.
* * *
Под утро Деев изнемог. Светлел постепенно кусок неба в смотровом оконце над головой: из чернильного выцвел в серо-синий, затем в серый, затем подернулся рыжиной и желтизной. А корова все не телилась. Всю ночь вздыхала мучительно и шумно, дергала копытами, топталась по навозу. Но – не телилась.
Деев рвался к стельной. Ожидание мучило его, пересиливая все прочие чувства и мысли, и чуть не каждую минуту тянуло заглянуть в закуток. Ни разу Деев не видел, как появляются «излишки», – как телится корова или котится овца. Новорожденных животных наблюдал, но уже после того, как они выскакивали из материнского чрева и становились добычей продармейского начальства. И потому боялся пропустить момент, когда потребуется его помощь. А еще больше боялся, что отёл нынче не состоится.
То в беспокойных вздохах коровы слышались ему новые нотки: а не схватки ли начались? То задумал посветить ей под хвост и проверить: не торчит ли уже наружу телячья морда? То взбрело в голову непременно дать животному воды: всю ночь мается, бедолага, без сна – может, пара глотков облегчит мучения и ускорит ход событий.
– Сиди, внучек, – приказал Буг. – Не мешай природе.
А вдруг не один у нее телок в животе, а двойня? Уж больно велико брюхо. Потому и страдает несчастная, что толкаются внутри нее телки́, мешая друг другу. Целая двойня, и каждый бы из близнецов фунтов на девяносто – ох и хорошо бы вышло!.. А вдруг телок у нее – уродец двухголовый? Случается и такое, сам не видел, но рассказывали. И если так – самой такое чудище не родить, а только со вспоможением… А вдруг он хвостом вперед идет? Или в пуповине запутался и вовсе из матери вылезти не может? Надо бы прощупать ее, дед…
– Сиди, беспокойная душа! Сиди.
Да фельдшер ты или нет?! Кто тут у нас ветеринаром быть хотел, чуть не плакал?! Давай, делай что-нибудь! Это уже по твоей части! А если не умеешь, тогда я сам возьму и…
– О-о-о-о! – выдохнула корова откуда-то из самого нутра.
Зачавкала навозная жижа – тяжелое коровье тело опустилось на пол и забило по грязи копытами.
– Теперь, – скомандовал фельдшер.
Деев крутанул фитиль керосинки вверх – пламя взметнулось и облизало стеклянные ламповые бока, дохнуло копотью, человеческие и коровьи тени колыхнулись по бревенчатым стенам. Торопливо Деев понес источник света в заветный закут, где уже лежала на боку стельная, выкатив глаза и задрав к потолку напряженный хвост.
Голова коровы то опускалась в хлюпающую грязь, а то поднималась и тянулась куда-то – Дееву показалось: к ним, к людям. Он повесил керосинку на косо сбитую дверцу и замер на мгновение, не зная, что предпринять, но тут же и сообразил: повторять за дедом.
Фельдшер еще на пути к стельной успел закатать рукава, а теперь плюхнулся на колени перед распростертой на полу коровьей тушей – как раз там, где подрагивал изогнутый дугой хвост, – и вставил собранные лодочкой ладони под этот хвост. Далеко вставил – Дееву показалось, едва не по локоть, – а достал их обратно уже не пустыми: в каждой что-то было – что-то темное и прямое, уходящее в корову. Телячьи ножки. Мосластые, крытые шерстью, с острыми желтыми копытцами на концах, они вытягивались медленно – хотя Буг тянул изо всех сил, упираясь коленом.
– Помогай же! – крикнул сдавленно.
Деев понял, что все еще стоит столбом – пялится на раскоряченных перед ним деда с роженицей. Кинулся туда же, в коровяк, и тоже ухватился за эти ножки, теплые и скользкие, и тоже принялся тащить – они поддались немного, а затем еще немного, по вершку выдвигаясь из разбухшего коровьего зада. А верхом на них выдвигалось еще что-то – похожее на тупой башмак с глазами: морда теленка. Глаза эти – крупные, человеческие совершенно глаза – не мигая смотрели на Деева.
А он смотрел на теленка: по волоску, по волоску высвобождался тот из материнского нутра – сперва висячие лопухи ушей, затем шейка, грудка. Густая слизь покрывала все тельце, и в слабом керосиновом свете рождаемый блестел, как стеклянный. Эта же слизь лилась из широких телячьих ноздрей; Деев заволновался, что звереныш не сможет дышать, но вытереть ноздрястую морду не мог – все еще тащил телка за ноги наружу.
Фельдшер пыхтел с натуги, едва не заглушая всхлипы коровы. Та откинула башку назад и вращала глазами, ее торчащий буграми таз делался все шире, все больше раздавался в стороны – крупный телок чуть не разрывал мать; а когда показалась из нее мохнатая телячья холка – р-р-раз! – и выпрыгнул едва не за секунду. Деев и охнуть не успел – его сильно толкнуло в грудь и усадило на землю, а в руках оказалось горячее и скользкое, шерстяное, тяжеленное: новорожденный лежал на коленях у Деева, раскинув по полу передние и задние ноги, мордой уткнувшись в деевское плечо. Огромный, упитанный – фунтов сто, не меньше!
– Клади его, – велел Буг. – Клади же, надорвешься.
Деев только мотнул головой упрямо – ну уж нет! – а затем наклонился и прижался губами к мокрому темечку: излишки мои дорогие!
Но лицо его уже отталкивала другая морда: корова, поднявшись на ноги, тянулась вылизать рожденное дитя. И Деев позволил: с рук телка не спустил, но дал матери поскрести наждачным языком по телячьей шкурке. Корова лизала истово, иногда касаясь рук и шеи Деева краем языка (по ним будто теркой шкрябало), – чистила детенышу морду, и бока, и пах, и снова морду; и скоро Деев обнаружил рядом со своей щекой частое дыхание теленка – тот раздышался. Рот поначалу держал открытым (со свесившегося языка
