и голосистый, в морской тельняшке до колен: почему забрался так далеко на север, до самого Оренбурга, а не пробирался из родного города в Туркестан короткими путями, по рыбным каспийским берегам? «Гулялось», – емко ответил сам Жопа на прямой деевский вопрос. Яснее, однако, не стало.
Или Врангель из Одессы, в меховой кацавейке и драных в решето казачьих шальварах. Этому полагалось бы околачиваться на родине, где и устрицы, и кефаль, и дельфинье мясо – всё рождается в море щедро и добывается вдосталь, пусть и не в таком избытке, как в прежние времена. Ан нет, притопал чуть не до Урала.
Про ребят с голодных северов, положим, яснее. Где ж еще оказаться Сильве Псковитянину или Роде Архангельскому по дороге в Туркестанский край, как не в Оренбурге? «Сколько добирались?» – поинтересовался Деев. «Полжизни», – ухмыльнулись в ответ. Может, и не врали.
А про сибиряков – опять непонятно. «Сургут – это же у черта на рогах! – недоумевал Деев, расспрашивая щекастого пацаненка по кличке Сургутишко. – Как же ты дотопал – через тайгу, через Уральские горы?» – «Ноги имею, – отвечал серьезно. – И вовсе не на рогах мы живем, а в Сибири, ровно посередочке!» Его дружка и спутника, Тюменного Амбу, Деев пытать не стал – видно, и тот «имел ноги», раз оказался нынче в эшелоне.
На фоне сибирских ходоков прочая география меркла: уже не удивляли ни Спирт со Ржева, ни Тверской Кондрашка, ни Чача Цинандали. Про пришельцев из соседней Калмыкии и с близкого Каспия и говорить нечего.
– Не поезд, а Ноев ковчег, – непонятно заметила Фатима, помогая отмывать очередного приемыша.
Деев сделал скучное лицо, не соглашаясь и не отрицая. Беспризорников он уже научился понимать, а женщину эту странную – еще нет.
* * *
Деев состязался со Смертью.
Он понял это в одну из тех невозможно долгих ночей, когда сидел с открытыми глазами на крыше штабного вагона и смотрел в степь. У груди его сопел спящий Загрейка, вдоль эшелона шуршала по траве пара «бегунков». Спина и плечи еще ныли от недавней работы – киргизская почва была твердой, как лошадиное копыто, и рытье могил для умерших превращалось в долгую мук! у. Усталости не было вот уже которую неделю, но начавшиеся недавно приступы мелкой дрожи в пальцах стали часты – руки тряслись по-стариковски даже сейчас, в минуту спокойствия, обнимая сонного ребенка. Луна била с неба, как прожектор, превращая землю в яркое серебро, а тени на ней – в черные дыры. И в этом белом, почти дневном свете Дееву стало ясно: все так и есть.
Смерть подсела в эшелон уже давно, зайцем. Выждала немного, усыпляя бдительность командира, а после начала забирать детей. Сначала обернулась голодным истощением и забрала лежачих. Теперь превратилась в холеру и забирает больных. Сегодня похоронили четверых. Это больше, чем вчера. А вчера было – больше, чем предыдущим днем. Что же будет после?
– Где ты? – громко спросил он, отложив неподвижного Загрейку и поднимаясь на ноги.
Не отвечает, прячется.
В такую светлую ночь – не уйдет.
– Где ты? А ну покажись! – запрыгал с крыши на крышу, заглядывая за трубы отопления и приподнимая люки.
Револьвер на всякий случай из кармана достал.
– Ближе ко мне держись, брат, – скомандовал Загрейке, что плюхал рядом, продирая глаза. – Укроешься за моей спиной.
В люках – никого. И за трубами тоже. И здесь. И здесь.
Крыши лежали облитые лунным светом, как белой краской, и одинаково пустые. Жесть гремела под весом деевского тела – верно, тяжелые шаги его были слышны в вагонах. Длинные тени, его и Загрейкина, зигзагами скакали из-под башмаков и вываливались в степь.
– Ну?! Что же ты прячешься, как последняя тварь? – Проклятые пальцы тряслись, но курок взвести смогли. – Выходи!
А кто сказал, что она будет ошиваться по верхам, рядом со здоровым Деевым? Ее место – рядом с больными, в холерном бараке. Видно, там и засела, сука.
Деев метнулся в конец состава, спрыгнул на площадку – подвернул ногу, но не почувствовал боли – и рванул на себя лазаретную дверь. В нос шибануло известью, нездоровым потом и холерной грязью.
– Я знаю, ты здесь!
Шторки в помещении были придернуты на ночь, и он принялся распахивать их, перескакивая из отсека в отсек. Ткань отчего-то не слушалась – рвалась и падала на пол. Вот и славно! Больше света – легче искать. Упавшие занавески лепились к башмакам, опутывая ноги и мешая шагать, – он распинывал их в стороны, как свору злобных собачат.
– Цену назначила? Одну треть детей себе захотела? Вот тебе одна треть! – Он притаптывал каждый оборванный кусок ткани – вдалбливал каблуком в половицы, чтобы уже усмирить наверняка. – Вот тебе! Получи!
Всех распинал, со всеми справился – стало в бараке светло как днем. Содрал последнюю занавесь, а из-за нее люди таращатся: бог со своей матерью и фельдшер в халате на голое тело, волосы дыбом.
– Где она? – закричал Иисусу в равнодушное лицо. – Где спряталась?
Молчит.
– Какой же ты бог, если такой малости не знаешь?! – Деев ткнул раскрытой ладонью в божественные очи – кажется, засадил пяток заноз, но боли не заметил. – Сам отыщу, без тебя!
– Отдай револьвер, внучек.
– Шиш тебе, дед! – Деев сложил раненую ладонь в твердый кукиш и выставил на Буга; и другую руку, с зажатым револьвером, тоже выставил. – В этот раз помешаешь – пеняй на себя. И убери инструменты свои, от них в голове звон. – И тебе – шиш! – повел кукишем, направляя его то вправо, то влево, в самую густоту ночных теней по углам лазарета. – Никого тебе больше не отдам! Лучше сама выходи. Все одно найду.
На нарах у Джульетки Бланманже – нет ее. И под нарами тоже. И под одеялом у Леши Три Тифа. И под лавкой у Нонки Бовари. Дети лежат, еле дышат, синевой аж светятся. А смерти рядом – нет.
– Не тереби больных, внучек, им и без тебя худо!
У Голодного Гувера – нет. У Ченгиза Мамо – нет. У Овечьего Ореха – тоже.
– Не приближайся, дед! Знаю все твои фокусы – цапнешь сзади, как медведь, и оружие отнимешь. А мне сегодня дело сделать надо – найти ее.
У Пинкертонца – нет. У Козетты – нет…
– Ему нужен свежий воздух. Откройте дверь, сестра!
– Стоять на месте, сестра! Дверь не открывать. Я сам открою, сам! Не то сбежит.
Дверь. Площадка. Хлоп! Снова дверь. Хлоп!
И вот он уже в соседнем вагоне.
А инструменты медицинские всё звенят колоколами, то в одном ухе, то в другом – так и не выкинул их дед, ослушник. И руки дрожат, едва револьвер не роняют.
Где же ты прячешься, трусливая? Выходи!
Кто это визжит? Уж не ты ли? Нет, всего лишь дуры сестры.
Кто это убегает, весь
