безумными оттенками зелени. На диванчиках сидели редкие парочки, заворожённые зрелищем над головами.
Мы прошли дальше, за тепловой экран, на открытую стеклянную галерею вдоль борта. Ветер, сочившийся в щели и носящийся вдоль прохода, бил в лицо будто лезвиями. Итан, уже изрядно навеселе, приложился прямо к горлышку бутылки, затем протянул её мне, и я сделала глоток — для вида. Картинно покосилась на охранников, неотступно следующих в трёх шагах.
— Итан, а эти двое… они всё время с вами?
— Постоянно, — он махнул рукой с презрением и усталостью. — Глаз с меня не спускают. Где-то ещё четверо шныряют. Но я уже привык к ним, как к мебели. А вам… они мешают?
— Честно? Да. — Я зябко поёжилась, и в этом движении была не только игра. — Чувствую себя… как в тюремном конвое. Неудобно.
Он понимающе кивнул. Затем обернулся к своим теням, и в его голосе впервые зазвучала власть, привычка командовать:
— Карл, Джером. Отойдите. Дайте нам… десять минут.
Охранники замерли на мгновение — глядя не на него, а на меня. Оценивая. Взвешивая. Затем, как по команде, пожали плечами. «Чего эта кукла сделает?» С показным равнодушием они отступили, а Спенсер, торжествуя, взял меня под руку и повёл вдоль галереи.
Мы присели на лавочку, скрытую в глубокой тени — всё ещё в поле зрения охранников. Итан вновь наполнил бокалы, и руки его уже дрожали.
— Через три дня я сойду… а вы уплывёте дальше, в Атлантику, — заплетающимся языком произнёс он. — Я хочу… встретиться снова. Я чувствую какую-то загадку рядом с собой. И очень хочу её разгадать.
— Знаете, я думаю, каждый человек — это загадка, — проговорила я, чувствуя, как сердце колотится, вышибая из груди слова. Меня трясло — и от ледяного ветра, и от химической бури внутри, — а зрачки расширялись. — Вокруг нас столько людей, но мы всё время куда-то бежим, бежим… Мимо, без оглядки — часто не хватает даже времени на то, чтобы просто посмотреть человеку в глаза, задержать взгляд. Заглянуть поглубже.
— Вы правы, Элизабет. — Спенсер прищурился, и в его взгляде промелькнуло что-то новое — не пьяная тупость, а внезапная, опасная догадливость. — Но в ваших глазах я кое-что разглядел.
— И что же это?
— Авантюризм, — заявил Итан. — Вы не та, за кого себя выдаёте.
— Что это значит?
Мой голос остался ровным, но внутри всё сжалось. «Ошибка? Мелкая оплошность? Деталь, которая отправит весь хитроумный план на свалку?»
— Вчера, в ресторане… Платье было другим, а неловкость с вилкой — та же. Вы не умеете есть столовыми приборами. Но вы умопомрачительно держитесь, и мне сразу стало ясно — этот образ вам чужд…
— Это правда, — с наигранной беззаботностью сказала я. — Никак не могу запомнить, с какой стороны от тарелки кладут рыбный нож.
«Ты недоучка, Волкова», — подумала я. — «Играешь в принцессу, но твои пальцы помнят только вес оружия и шершавую землю».
— Рыбный нож… А ещё вы пьёте вино из флюте… Слушайте, вас тоже клонит в сон? — прервал он себя, нахмурившись. — Это давление меняется, или мне только кажется?
— Усталость, нервы, — отмахнулась я, но он уже не слушал.
Его глаза внезапно замерцали голубоватым светом — принятый вызов по нейрофону. Он судорожно провёл ладонью по лицу.
— Спенсер слушает… Ангелина?! — Брови его вздёрнулись ввысь. — Ты… Подожди… Какой вирус? Так… Злоумышленники? Так значит, это всё подстроено? Так значит… — Он протёр глаза кулаками и принялся болезненно щуриться.
Взгляд его поплыл, он пошатнулся и стал оседать на спинку скамьи.
— Так это ты всё подстроила, — слабо пробормотал он, в последний раз взглянув на меня без удивления, без злости — только лишь с горьким, пьяным пониманием. — Я должен был сразу догадаться…
Глаза его безвольно сомкнулись, и тело обмякло. Аккуратно усадив его вполоборота к себе, я выдернула из сумочки нейроридер и приложила оконечник к интерфейсу его затылке, бережно придерживая голову. Щелчок — разъём примагнитился, — и по экранчику поползла полоса загрузки. Из хранилища в деке Итана Спенсера информация — вся, без разбору — хлынула на внешнее устройство. «Медленно. Слишком медленно».
Краем глаза замечаю движение. Один из охранников оторвался от стены и направился к нам. Не спеша, но уже не расслабленно — заметил что-то неладное.
«Давай, давай, ДАВАЙ!» — мысль билась в такт рывкам полосы загрузки. — «Где Марк?! Он уже должен быть здесь!»
Тень накрыла нас. С рукой на кобуре огромный охранник пробасил голосом, низким, как гул двигателя:
— Спенсер? Вы в порядке? — Щелчок предохранителя — и через секунду ствол уже направлен на меня. — Ты, отойди! Джером, сюда!.. Что ты с ним сделала?!
— Не знаю, он просто взял и вырубился! — пролепетала я тонким, испуганным голосом. — Он сидел, а потом… потом раз — и уже храпит…
Второй охранник был уже рядом. Наклонился, взял Спенсера за подбородок, приподнял голову — и увидел тонкий кабель, идущий от виска под бедро.
— Карл, тут что-то…
Он не договорил. Моя нога — уже не нога, а пружинный молот — взметнулась с места. Душераздирающе затрещало, разрываясь от низа до самого паха, дорогущее вечернее платье, и глухо хрустнул сломанный нос Джерома.
Лабутен сорвался с ноги и исчез во тьме.
Я не остановилась. Довернув по инерции, нырнула под локоть Карла и вложила в удар снизу весь свой вес, и его пистолет вырвался из пальцев и зазвенел по металлическому полу. Следом — подсечка, толчок в солнечное сплетение — и охранник обрушился на напарника. Бросаю взгляд вниз, на экранчик — полоска загрузки доползает до последнего деления. Рывком выдернув устройство, я скинула второй каблук и босиком, стуча по доскам подошвами мехапротезов, рванула вперёд, вдоль палубы, к носовой части корабля мимо ошарашенных зевак.
— Стоять! СТОЙ! — рвался сквозь ветер рёв из-за спины.
Я ускорилась.
— Марк, ты где там?! — выпалила я, едва не налетев на зазевавшуюся парочку.
— Над водяными горками, — отозвался тот. — Вижу тебя.
«Над горками? Сразу за башней управления…» Я задрала голову. Справа — белая громада конструкции, а над ней — крошечный чёрный прямоугольник. Наша «Шинзенги».
— Спускайся! — рявкнула я, сворачивая. — К смотровой площадке!
Я вырвалась на свежий воздух, под студёное арктическое сияние. Люди, подсвеченные зелёным, разбегались, как испуганные голуби, а я неслась вперёд, навстречу лезвию ветра и чёрной тени, спускавшейся по дуге. Позади по дощатой палубе грохотали многочисленные ботинки, кто-то кричал:
— Стоять! Руки вверх! Буду стрелять!
Хлопок. Сухой, одинокий выстрел в небо — предупреждение. А впереди сверкали перила — искусные, алюминиевые, — за которыми только сонный, величавый океан да острый нос гигантского корабля, вгрызающийся в ночь.
Я
