сначала обожгло, потом разозлило.
— Прекрасно. Может, сразу обыщете комнату? Вдруг в фате передатчик, а в сырниках кодовое послание.
— Если передатчик есть, его ставили не вы.
— Ах, как великодушно.
— Это не великодушие. Вы слишком злы, чтобы хорошо шпионить.
Она задохнулась от возмущения.
— Простите?
— Шпион должен уметь притворяться лояльным. Вы на второй минуте знакомства сообщили мне, что вас продали, а после регистрации записались в очередь мстить собственной семье. Плохая легенда.
— Вы невыносимо самоуверенны.
— Зато наблюдателен.
— Я могу шпионить из принципа. Чтобы доказать, что вы ошиблись.
— Можете. Тогда предупреждайте заранее, чтобы я не пропустил спектакль.
Она вдруг поняла, что почти опять улыбается — и от этого разозлилась еще сильнее.
— Вы серьезно считаете, что отец отправил меня сюда как глаза и уши?
— Ваш отец ничего не делает только по одной причине. Он убрал вас из дома, привязал ко мне браком, оставил при себе часть информации о вашей матери, попытался забрать у вас телефон и, вероятно, рассчитывает, что страх заставит вас зависеть от него даже здесь. Да. Я считаю, что он попытается использовать вас. Вопрос только в том, понимаете ли вы это раньше, чем он дернет за поводок.
Слово “поводок” ударило слишком болезненно.
— У меня нет поводка.
— Тогда почему телефон оказался у него?
Она не нашла ответа сразу.
В коридоре было холодно. Или это ее саму знобило. Ася вдруг слишком ясно вспомнила, как отец говорил: “Ты будешь вести себя достойно”. Как мачеха учила улыбаться. Как Милана просила не говорить Дамиру, что именно она отказалась. Как все они продолжали говорить с ней так, будто свадьба не прервала их власти, а просто расширила территорию этой власти до дома Воронцова.
— Я не буду на них работать, — сказала она тихо.
— Хорошо.
— Но я и на вас работать не буду.
— Еще лучше.
— Не манипулируйте.
— Пытаюсь не делать этого грубо.
— То есть делаете тонко?
— Учусь у ваших родственников на отрицательных примерах.
Она посмотрела на него с ненавистью, которая уже не была настоящей полностью. Слишком много усталости примешалось. Слишком много правды.
— Вы согласились на этот брак ради мести, — сказала она. — Не надо делать вид, что вас волнует моя свобода. Вы сами сказали: я сначала была пунктом. Ваша возможность войти в семью Лебедевых. Достать отца. Найти документы. Вы ничем не лучше их, просто у вас красивее формулировки и мрачнее дом.
Дамир молчал.
Ася почувствовала, как в ней разгорается то, что копилось весь день, всю неделю, возможно, годы. В доме Лебедевых ее злость всегда обрывали. Здесь она вдруг текла дальше, потому что человек напротив не велел ей замолчать. И от этого злость стала почти свободной.
— Вы думаете, я не понимаю? — продолжила она. — Моя мать, ваш брат, старые сделки, банкротство, папка, закрытое крыло, кабинет, куда нельзя входить. Все вокруг меня используют. Отец — чтобы заткнуть дыру в соглашении и спрятать прошлое. Милана — чтобы спасти свою красивую жизнь. Лариса — чтобы сохранить дочь. Вы — чтобы добраться до правды и отомстить. И каждый при этом так убедительно объясняет, что мне же будет лучше, если я стану удобнее. Так вот нет. Я не ваша приманка, не ваша жена в настоящем смысле, не ваша дверь к Лебедевым и не чужая жертва, которую можно переставлять по доске.
Она замолчала, потому что голос сорвался.
Дамир смотрел на нее долго. Не перебивал. Не защищался. И чем дольше молчал, тем сильнее Ася ощущала, как дрожит. Только теперь она дрожала не от страха перед ним, а от того, что наконец произнесла вслух вещи, которые в доме отца приходилось глотать, пока они не становились частью крови.
— Я не трогаю чужих жертв, — сказал он наконец.
Она резко подняла глаза.
Фраза была негромкой. Но в ней что-то было. Не обещание нежности, не героический порыв, не “я тебя спасу”. Наоборот — жесткость, почти грубость. Чужих жертв. Не “бедных девушек”, не “невиновных женщин”, не “тебя”. Жертв. Слово некрасивое, тяжелое, неприятное. Асе захотелось возразить, что она не жертва, но возражение застряло, потому что в том, как он произнес это, не было жалости сверху. Скорее признание факта войны: вражеский дом отправил к нему человека, уже раненного своими. И бить его повторно — низко даже для Отморозка.
— Я не жертва, — сказала она, но голос получился тише.
— Тогда не ведите себя как вещь, которую передали из рук в руки.
— Я и не...
— Ведете. Когда ждете, что я решу, можно вам спать спокойно или нет. Когда спрашиваете, опасен ли я с женщинами, но держите нож закрытым. Когда позволяете словам Миланы звучать громче собственных глаз. Когда спорите со мной так, будто я уже виноват в том, что вы боитесь.
— А вы не виноваты?
— В вашем страхе? Частично. В том, что вас им накормили? Нет.
Она хотела ответить, но вдруг осеклась. “Накормили страхом” — это было точное выражение. Последние дни ее действительно кормили им, как горьким лекарством: ложечка от Миланы, ложечка от мачехи, ложечка из статей, ложечка от отца, который молчал слишком много. Дамир был опасен — она чувствовала это кожей. Но большая часть ее ужаса перед ним была приготовлена чужими руками заранее.
— Вы хотите, чтобы я вам доверяла? — спросила она.
— Нет.
— Нет?
— Нет. Доверие, полученное в первую ночь после принудительного брака, обычно либо глупость, либо истерика. Мне не нужно ни то, ни другое.
— Тогда чего вы хотите?
— Чтобы вы различали врагов.
Ася стиснула зубы.
— Вы не знаете, враг вы мне или нет.
— Знаю.
— Как самоуверенно.
— Я не ваш друг. Не ваш спаситель. Не ваш любимый муж. Не человек, который случайно оказался рядом и решил сделать доброе дело. Я действительно заключил этот брак ради своих целей. Мне нужна правда о Рустаме. Мне нужны документы, которые прячет ваш отец. Мне нужно понять, что знала ваша мать и почему погибла. И да, если в этой правде окажется вина Лебедевых, я пойду до конца. Даже если вам будет больно.
Ася слушала, и с каждым словом ей становилось одновременно холоднее и легче. Холоднее — потому что он не оставлял места красивой иллюзии. Легче — потому что наконец кто-то не пытался подсунуть ей яд под видом сиропа.
— А если больно будет вам? — спросила она.
Его лицо изменилось. Едва заметно, но она уже начала улавливать эти микроскопические трещины в ледяной маске.
— Мне уже было.
— Это не ответ.
— Это максимум на сегодня.
— Вы всегда закрываете тему, когда речь о вас?
— Да.
