руку, я провела пальцами по царапинам на её предплечье.
— Тогда тебе придётся быть сильной за нас обеих, — честно сказала я, — как ты была сильной дома. Как была сильной сегодня, когда вышла к тому человеку с оружием. Но… Знай одно. Мы с тобой будем вместе, и я тебя не брошу, что бы ни случилось. Мы будем сильными, осторожными и постараемся не загнать себя в угол. У нас есть для этого всё.
— Всё в наших руках? — повторила Алиса слова из песни.
— Да.
«Почти», — метнулась мысль. — «Ведь на двоих у нас всего одна пуля».
Правильно ли я поступила, выдернув ребёнка из надёжной обители? В доме была еда, которой хватило бы на пару недель, воду можно было запасти, а то и вообще договориться с мужиками, чтобы они приглядели за девочкой. В конце концов, можно было остаться с теми, на заправке.
Но можно ли доверять незнакомцам? Я и в обычной-то ситуации всегда, сколько себя помнила, опасалась людей, не говоря уже о скоплении вооружённых здоровяков в экстремальных условиях…
Нет. Я всё сделала правильно, и сомневаться было нельзя. Слишком много зла было в этом мире, слишком легко ломался добропорядочный с виду человек, одним щелчком пальца превращаясь в чудовище — даже быстрее, чем болезнь лишала человека всего человеческого. И только в одном месте мы были в безопасности — здесь, в машине. В движении. Пока мы двигались, смерть не могла нас догнать.
Я вновь замерла, вслушиваясь в ночь, пытаясь уловить малейший подозрительный звук. И сквозь это напряжение прорвалась постыдная, обжигающая мысль:
«Что, если её отец, живой и израненный, сейчас бредёт к дому, чтобы найти свою принцессу, а найдёт лишь следы шин и пепелище? Я украла не машину. Я своровала его последний шанс…»
Я почувствовала лёгкое прикосновение к титановому запястью. Белая, исцарапанная ладонь лежала на моём протезе, и я аккуратно накрыла её своей живой рукой. Алиса не смотрела на меня — её взгляд был устремлён за лобовое стекло, где над пустошью плыли седые клочья облаков…
* * *
С арбалетом наперевес я обошла холм и ближайшие окрестности, не выпуская машину из вида. Холм, низина за ним, кусты, где могла притаиться тварь… Ничего. Только ветер бегал вдоль холма, предательски шурша сухой травой. Вернулась к машине, впиваясь взглядом в каждый камень на пути.
Ужин — тушёнка, которую мы жевали холодной, боясь разжечь огонь, — не принёс облегчения, лишь заполнил пустоту в желудке. Затем я помогла Алисе разложить в кузове спальный мешок и обложиться мягкими игрушками, которых у нас было два пакета. Со своим неизменным фонариком в руках она покопалась в одной из сумок с вещами, вынула альбом и коробку карандашей, разложила всё это вокруг себя и предложила:
— Давай порисуем?
— Я совсем не умею рисовать, — призналась я.
— Уметь вовсе и необязательно, — успокоила меня Алиса.
— Ну, тогда давай попробуем. Только ты потом не смейся над моим творчеством.
Отложив арбалет в сторону, я пододвинулась поближе, к лучу фонаря, падающему на лист бумаги. Карандаши россыпью лежали передо мной. Алиса уже раскрашивала на своём листочке какое-то причудливое животное, а я размышляла — что нарисовать?
Я взяла карандаш. Он показался непослушным и чужим в моих пальцах, привыкших сжимать совсем другие вещи. Что же рисовать? Перед глазами вставали оскаленные жвалы мирметер, искажённые вечным голодом маски заражённых… Я зажмурилась, отгоняя призраков.
И повела карандашом почти бессознательно. Словно уголёк, грифель скользил по шершавой бумаге, и на ней проступали линии — нечёткие, робкие. Хотела нарисовать домик с деревом рядом, а получился контур башни. Вместо пшеничного поля — полоса воды. Штрихи зелёных водорослей у основания, прямоугольник прозрачного купола с фонарём внутри на верхушке — из глубины памяти всплывал образ затонувшего маяка…
Рисовать оказалось… странно. Карандаш в пальцах чувствовался неуклюжим и беззащитным, как птенец. Он не взводился, не стрелял и не прыгал в руке — он просто оставлял на бумаге хрупкий, серый след. Это было мучительно — создавать, а не разрушать. Мышечная память требовала отдачи, а получала лишь шёпот грифеля.
Подумав немного, я решила дополнить картину и грубыми жёлтыми штрихами расчертила луч света, уходящий в сторону, к горизонту. Мой маяк должен быть живым. Оставалось только дорисовать фигурки людей, сидящих внутри фонаря…
Алиса отвлеклась от своей картины и спросила:
— А почему их только две?
— Потому что места больше нет, — тихо ответила я, не глядя на неё.
Через некоторое время погружённая в свой мир Алиса, старательно выводящая силуэт огромной птицы, зевнула, отложила в сторону канцелярию и забралась в спальный мешок.
— А зубную пасту я взять забыла, — с грустью сказала она.
— Ничего, найдём где-нибудь по пути, — заверила я.
— Учительница задала мальчику задание — разобрать предложение, — сказала вдруг Алиса. — «Девочка отдыхает». Учительница спросила: «Где в этом предложении глагол?» Мальчик ответил: «Нигде». «Почему?» — спросила учительница. «Потому что глагол отвечает на вопрос «что делает», а девочка ничего не делает. Она отдыхает».
— Но отдыхать-то можно по-разному, — усмехнувшись, заметила я. — Например, вырезать по дереву или рисовать.
— Или ничего не делать… Ты побудь со мной, пока я не усну, — попросила она.
Я легла рядом, придвинулась поближе и ощутила мерное, тёплое дыхание девочки. Она сразу же закрыла глаза, но периодически посматривала, рядом ли я, и я чувствовала, как мысли не отпускают её, не дают уснуть. Напряжённый день — наверное, один из самых напряжённых в жизни, — отдавался в её теле периодической дрожью.
— Спи, хорошая, — негромко сказала я. — А я буду охранять твой сон.
Вскоре её дыхание выровнялось, стало глубоким и тёплым. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть её покой, и, глядя в потолок тента, ловила себя на мысли: я бы отдала всё, чтобы это оказалось сном. Чтобы проснуться в своей каюте на «Виаторе», под гул двигателя, и услышать за дверью голос Марка: «Лиз, выспалась? Выходи, завтрак готов». Чтобы за столом увидеть Алису, с аппетитом уплетающую пюре с сосисками. Чтобы всё… всё это было всего лишь дурным сном, от которого можно просто взять — и проснуться поутру…
И тут, сквозь шорох ветра и далёкий стрёкот ночных насекомых, донеслось едва разборчиво:
— Дедушка… — Во тьме Алиса улыбнулась во сне. — Выходи гулять… Погуляем во дворе…
Это стало ударом под дых. Мысль, которая врезалась следом, встретила паралич воли — последний рубеж, который я не могла переступить. Единственное, что не давало мне сформулировать её, глядя на безмятежный сон ребёнка. Ребёнка, которому ещё не снятся кошмары. Или… который уже привык
