другую сторону. Два. Вынул ключ. Посмотрел на слепок. Идеально. Вытер ключ краем простыни (никаких следов пластилина, никакой смазки). Вернул металл в кармашек брюк. Накрыл брюки полотенцем. Поправил складку так, как она лежала. Все это заняло семь секунд.
В этот момент дверь парилки скрипнула. Сердце ударило в ребра. Я отскочил к умывальнику, открыл кран, плеснул водой в лицо.
— Ух… хорошо… — громко выдохнул я, уставившись в кафель.
Шаги. Тяжелые, влажные шлепки босых ног. Тень упала на стену.
— Эй, Витя? Ты там живой? — голос Володи. Хриплый, пьяный.
— Живой, товарищ капитан, — я поднял мокрое лицо, улыбнулся беспечной улыбкой идиота.
— Водички попил. Сейчас вернусь.
— Давай, — тень качнулась. — Там Серов тост говорит.
Дверь закрылась. Я выключил воду. Посмотрел в зеркало. Из стекла на меня смотрел молодой парень с мокрыми волосами. Испуганный? Нет. В глазах был лед. Я сунул коробок с отпечатком глубоко в карман, в самый низ, под подкладку. У меня был ключ. Теперь осталось найти момент, чтобы открыть правду.
На следующий день я пошел туда, куда в этом времени идут, когда нужно сделать то, чего по инструкции быть не должно. Не в официальный «Металлоремонт» и не в «Дом быта». Там сидят люди на окладе, у них журнал заказов, квитанции и слишком длинные языки. Мне нужен был «дядя Вася». Таких мастеров передают из рук в руки, как тайное знание. Гаражи на окраине, запах мазута, перегара и каленой стали. Вася оказался классическим персонажем эпохи застоя: руки черные от металла, глаза — водянистые, но умные и осторожные. Взгляд человека, который привык оценивать не одежду, а платежеспособность и степень риска.
Он посмотрел на меня, потом на пластилиновый слепок, который я выложил на верстак, и сделал вид, что видит просто кусок пластилина.
— Это что?
— Ключ, — сказал я ровно. — От бабушкиного сундука. Потерял. Дома скандал, бабушка плачет. Нужно к утру.
Он прищурился, вытер руки ветошью.
— «Сундук», говоришь… — буркнул он, разглядывая оттиск. — Интересный у твоей бабушки сундук. Сейфовый, сувальдный. Двухбородочный.
Я не повысил голоса. И не улыбнулся.
— Ты не интересуйся конструкцией сундука, мастер. Ты геометрией интересуйся.
Он помолчал. Потом его взгляд скользнул по моему лицу, по манере держать плечи, по тому, как я стою — не как проситель, а как человек, за которым стоит право силы. Вася умел считывать такие сигналы без удостоверений. Я положил на замасленный верстак то, что в 1981 году работало надежнее любых мандатов: бутылку «Столичной» (с «винтом») и аккуратно свернутую трешку.
— Сделаешь к утру — твое. Не сделаешь — забудем, что виделись. А если кому-то расскажешь… — я сделал паузу.
Он вздохнул. Тяжело, обреченно. Как человек, понявший: выбор был иллюзией.
— Приходи в семь, — сказал он коротко. — Если болванку найду.
«Если найду» в его голосе означало не сомнение в запасах латуни. А сомнение в том, выберется ли он из этого сухим.
Утром дубликат лежал в моей ладони. Грубоватый, со следами напильника, но профиль был выведен точно. Латунь холодила кожу. Я сунул его в карман и почувствовал, как металл тянет ткань вниз. Ключ весил грамм двадцать, не больше. Но ощущался как заряженный пистолет. Дальше нужен был оперативный простор. Ночь. На Лубянке ночью не пусто — Комитет не спит никогда. Но в свете луны у нее закрываются тысячи лишних глаз. Меньше беготни, меньше «зайдите на минуту», меньше случайных свидетелей в коридорах.
Я нашел график дежурств у секретарей. Висел он открыто — для тех, кто живет по режиму. Сергей, тот самый молодой опер, стоял в графике на сегодня. Выглядел он уставшим и дерганым: круги под глазами, взгляд бегает. Дома явно проблемы. Я подошел к нему в курилке, как бы между делом.
— Серега, ты чего такой смурной? Случилось чего?
Он затянулся, скривился:
— Да у дочки день рождения завтра… А я с этой текучкой подарок не купил, «Детский мир уже закрыт», жена пилит, теща приезжает… А мне в ночь. Хоть вешайся.
Я выдержал паузу. Сделал вид, что сочувствую.
— Слушай… — сказал я задумчиво. — Давай махнемся? Он замер с сигаретой у рта. Я за тебя сегодня в ночь выйду, а ты потом за меня, когда скалькулируем. Мне все равно… — я пожал плечами, включая режим «дружелюбного ботаника». — Мне бы сейчас в работу вникнуть, в приказах посидеть спокойно. Ночью тише, никто не дергает, а ты к семье успеешь.
Он посмотрел на меня с такой благодарностью, будто я вынес его раненого с поля боя.
— Витя… Выручишь?
— Выручу. Иди, оформляй рапорт на подмену.
Он побежал к начальнику, счастливый. А я остался стоять у окна, глядя на серый двор-колодец. Я не учился. Готовился к проникновению.
Ночь наступила, как приговор — неотвратимо и тяжело. Лубянка изменилась. Днем здание разговаривало бумагой: шорохом страниц, пулеметным стуком машинок, звонками телефонов. Ночью у него прорезался другой голос — подземный, давящий. Шаги дежурного офицера в дальнем конце коридора звучали так, будто он шел не по паркету, а по натянутым нервам. Стены казались толще. Тени — гуще. Я дождался, пока стихнет движение, и вышел в коридор. Маршрут был проложен в голове заранее. Обойти пост охраны. Миновать перекресток у лифтов. Свет горел в полнакала — режим экономии. Длинный коридор превратился в туннель. Двери, двери, двери. Таблички с фамилиями. Сургучные печати и пластилиновые «пятаки» на замочных скважинах.
Я дошел до нашего кабинета. Огляделся. Камеры наблюдения в 81-м были редкостью, только на входах и особо важных постах. Здесь — только тишина и полумрак. Ключ от двери был у меня легально. Поворот. Щелчок. Вход. Внутри было темно и душно. Окна плотно зашторены. Я прикрыл дверь за собой, но на замок закрывать не стал — чтобы не шуметь лишний раз. Включил карманный фонарик. Узкий луч выхватил из темноты стол Серова. Сейф. Серый, двустворчатый, стальной шкаф. Надежный, как советская власть. На нижней и верхней створках — ушки для опечатывания. Сквозь них продернута нитка, утопленная в пластилиновую плашку с оттиском личной печати майора.
Вскрыть сейф — полдела. Главное — скрыть следы вскрытия. Если Серов утром заметит поврежденную печать — мне конец. Поэтому сначала — поиск. Я знал привычки оперов. Таскать личную металлическую печать в кармане неудобно — оттягивает карман, можно потерять. Обычно её прячут в кабинете. В «тайнике», который кажется хозяину надежным. Я выдвинул
