на две части. Вход почти сразу терялся во тьме, изгородь делала резкий поворот, отбивая от перламутрового неба острый осколок.
Интересно, что там, за углом? И куда в итоге ведёт этот лабиринт?
— Наружу, — пробормотала я, отвечая на собственный вопрос. — Или внутрь, ещё глубже. К берегу океана или на горную вершину. Куда угодно. Куда пожелаешь…
… — Мозг, — внутренняя тишина вдруг раскололась голосом, чистым, как скол полярного льда. — Одна из самых сложных структур во Вселенной. Человеческий плод беспомощен… а подкорка уже сформирована. Готова к работе. Эта счётная машинка способна моделировать как происходящие в природе процессы, так и абстрактные, выдуманные явления. Строить прогнозы и подправлять их по мере следования плану…
— К чему ты ведёшь? — я вцепилась пальцами в волосы. — Это что, какая-то игра?
— Время игр закончилось, — последовал ответ. Внутренний голос помолчал мгновение, а затем, будто вспомнив нечто важное, продолжил: — Так о чём это я? А, вот… Ты только вдумайся — энергозатраты мозга на обработку петабайта информации — всего двадцать пять ватт. Почти как комнатная лампочка… Мозгом можно попытаться управлять, но в конечном итоге он всё сделает по-своему усмотрению…
— Что тебе нужно от меня?! — Сжав руки в кулаки, я резко обернулась — демон ярости изготовился к нападению, тщетно выискивая цель в пустой беседке. — Зачем ты здесь?! Зачем говоришь мне всё это?!
— Я хочу, чтобы ты ответила на один вопрос, пока ещё можешь. — Повисла пауза, тягучая, как спинномозговая жидкость. — Когда сотрутся все воспоминания, распадутся все модели… что останется в темноте? Кто будет молчать?
Озноб пробрал меня до костей. Я знала ответ. Знание пришло не мыслью, а отсутствием — пустотой в том месте, где должны быть имя, страх и боль.
— Никто, — прошептала я. — Никого не останется.
— Ошибаешься. — Голос прозвучал тихо, почти с жалостью. — Останется ощущение, что должно быть что-то ещё. Ощущение утраты без объекта. Призрак. Это и есть то, что ты называешь душой. Сумма всех пустот.
— Голоса в моей голове, — пробормотала я. — Я всё-таки сошла с ума. Это оно? Расщепление личности? Шизофрения?
— А какая разница? — парировал голос. — Безумие — это всего лишь ярлык, и тебе не станет от него легче. Но ты должна к этому подготовиться. Я не открою тебе секрет — ты и так всё знаешь без игр разума и загадок, которые нужно отгадывать. Всё происходящее — выдуманный мир, контролируемая иллюзия. Защитная капсула внутри энторинальной коры, которая оберегает твою… твою душу… от расщепителя нейронных связей.
Пауза, в которой я слышала шелест — будто старый мир пропускали через огромную мясорубку.
— Выйти можно через лабиринт, — голос понизился до шёпота заговорщика, что говорил сквозь толщу дубовой двери. — Он будет такой длины, которую ты захочешь пройти. Но…
— Конечно, — вздохнула я. — Куда же без «но»?
— Но ты выйдешь отсюда в реальный мир в неизвестном месте в неизвестный момент времени, и ты не будешь помнить, как туда попала. Старик… запер дверь намертво. Но наш друг… просунул под дверь лезвие. Отмычку. Им можно вскрыть замок… или перерезать себе горло. Это — единственный настоящий выбор.
— Звучит так, будто я опять вписалась в какую-то безумную авантюру, — отозвалась я. — Сколько вас в моей голове?
— Вписалась, говоришь? — хмыкнула Лимбическая система. — Нет, в историю вписываются великие. А ты — вляпалась. В этом вся ты.
Внезапно тёмный зев лабиринта показался мне не воротами, а пастью. Холодный ужас сковал тело, и я отступила, поспешно вернувшись в беседку. Я взгромоздилась на мраморную скамью, поджала колени к подбородку и уставилась на далёкий горизонт. Вода и воздух смыкались вдали, рисуя серую размытую линию меж двумя вечностями. Ту линию, что звала и манила своей непознанностью. Ту самую, что веками завлекала путешественников, большие корабли и звездолёты. Ту, что сейчас пугала меня до оцепенения.
Неизвестность.
— И что теперь будет? — обратилась я к невидимой собеседнице. — Куда я попаду?
— Нам не дано этого знать, — ответила Неокортекс. — Но в картотеке для тебя осталось кое-что. Спасательный круг. Воспоминание-связующая нить.
— О том, что было до этого всего? — Я обвела глазами великолепие беседки на скале, и лёгкий солёный ветер обмахнул меня вуалью вечерней прибрежной прохлады.
— Именно так, — сказал внутренний голос. — Подарок от старика. Попытка гарантировать безопасность. Сейчас покажу…
Бессчётные ряды ящиков хрустели тысячами слайдов и хлопали крыльями миллионов птиц. Пространство покрылось рябью, как вода от брошенного камня, и из этой ряби показалась она — моя Логика, моя Боль — уже не две, а одно целое. В её пальцах, зажатая, как украденная драгоценность, мерцала желтоватая карточка. Отсвет реальности.
Я протянула руку, чтобы взять предмет, а она-я кольнула меня волчьим взглядом и сообщила:
— Это перед выходом из лабиринта ты, впрочем, тоже забудешь…
* * *
… — Начисто? — спросила я, с трудом фокусируя взгляд на лице врача. Голос звучал чужим. Реальность, в которой я находилась, вот-вот должна была исчезнуть. Мир изменится до неузнаваемости.
— Только некоторое время до этого момента, — поспешил сообщить умудрённый сединами врач-амнезиолог — старик лет семидесяти. — Разомкнутый нейрон с долей вероятности может потерять часть своих дендритов, которые порой связаны с клетками даже в другом полушарии, но это маловероятно. И не повсеместно.
— Звучит страшновато, — заметила я.
— То же самое можно сделать гораздо проще — метким ударом в голову, — усмехнулся майор Макаров, блеснув глазами из тени в углу помещения.
— Наш способ намного гуманнее и исключает травму. — Старший корабельный врач, а по совместительству амнезиолог, кажется, не оценил тонкий юмор майора. — По сути это серия слабых электрических разрядов, практически неощутимых. Главное — верно рассчитать силу и применить их к нужным точкам…
Моё опрометчивое согласие на эту затею воодушевляло всё меньше. Я уже жалела о том, что не осталась на «Фидесе» и решилась вернуться на Ковчег.
— А что, если я превращусь в овощ? — спросила я, и голос прозвучал глухо, будто из-под одеяла.
— Это маловероятно, — повторил старик. — Как правило, моторные и мыслительные навыки не утрачиваются.
— Как правило? — хмыкнула я. — То есть, возможны и исключения?
— Исключений пока не было. Вернее… — Врач несколько замялся и принялся теребить морщинистыми пальцами лацкан халата. — Были на ранних стадиях испытаний, но сейчас такой опасности нет, алгоритм воздействия на мозг многократно доработан. Узловые элементы памяти — те, что пишутся в юном возрасте и во многом формируют личность — не должны пострадать. Просто исчезнут самые верхние слои воспоминаний о событиях и людях, а ваша память будет достроена, сглажена мозгом, который заполнит и зарастит лакуны.
— А я могу принять участие в заполнении? — с надеждой спросила
