„интеллигент-предатель“ — это наш любимый типаж».
Но вслух я сказал другое.
— Хорошая работа, Илья Исаакович.
Нудельман выдохнул, плечи его опустились.
— Вы… вы мне верите?
— Я верю фактам. И моим оперативным данным.
Я погасил сигарету.
— Ваши расчеты подтверждают информацию из других источников. Волков действительно находится в зоне риска. Его амбиции могут стоить нам города.
Я встал и прошелся по комнате. Паркет скрипнул.
— Мы не будем его убирать. Пока.
— Почему⁈ — изумился Нудельман.
— Потому что врага надо держать близко. Если мы его отстраним сейчас, он затаится. А на Урале… на Урале он будет у нас на ладони.
Я подошел к Нудельману и положил руку ему на плечо. Он вздрогнул.
— Вы, Илья, будете моим предохранителем.
— Как это?
— Вы будете работать с ним в паре. Смотреть в его код чаще, чем в свой.
Я наклонился к нему поближе и произнес, чеканя каждое слово:
— Запомните фразу. «Есть проблема с интегралом по замкнутому контуру».
— Что это?
— Это сигнал. Если Волков начнет менять архитектуру ядра. Если попытается обойти защиту. Если начнет делать что-то, чего нет в техзадании, вы подходите ко мне и говорите эту фразу. Громко. При всех. Это будет команда.
Нудельман закивал.
— Я понял. Я буду следить. Я не дам ему…
— И еще, — я посмотрел ему в глаза, жестко, по-оперативному. — Конспирация.
— Я могила.
— Надеюсь. Никаких записок. Никаких дневников. В Свердловске-46 стены имеют уши, и это не метафора. Если вы начнете болтать или вести свои записи…
Я не договорил. Просто позволил тишине сделать свое дело.
— Я понял, — прошептал он.
— Свободны. Петя доволен занятием.
Нудельман поспешно собрал свои бумаги в портфель.
— До свидания, Виктор Сергеевич. Спасибо, что… что выслушали.
Он выскочил в коридор, хлопнула входная дверь.
Я остался один в тишине конспиративной квартиры. Подошел к окну, чуть отодвинул тяжелую штору. Внизу, под дождем, маленькая фигурка перебежала улицу. Смотрел ему вслед.
Сходится. Всё сходится.
Волков — потенциальный предатель. Нудельман — полезный инструмент, который поможет его контролировать.
И все же…
Меня не отпускало чувство, что математик что-то недоговаривает. Слишком уж он суетился. Слишком уж радовался, когда я назначил Волкова виноватым.
«Может, ты просто боишься, Илья? — подумал я. — Боишься ответственности? И тебе проще свалить все грехи мира на пижона в вельветовом пиджаке?»
Вполне возможно. Страх — сильный мотиватор.
Но пока наши цели совпадают.
Я задвинул штору.
Глава 7
«Статья 219.1»
Я вернулся на Лубянку, когда Москва уже погасила окна, оставив гореть только уличные фонари и красные звезды на башнях Кремля. Здание КГБ в это время суток жило своей особенной, скрытой, ночной жизнью.
Мой кабинет встретил меня запахом остывшего чая и пыли от бумажных папок. Я включил настольную лампу под зеленым стеклянным абажуром. Свет выхватил из полумрака массивную электрическую пишущую машинку «Ятрань» и стопку чистых листов.
Я сел за стол, потер виски. Достал сигарету, чиркнул спичкой.
В голове все еще звучал сбивчивый, истеричный голос Нудельмана: «Вектор тщеславия… Код Творца… Он опасен!».
Эмоции. Математика, смешанная с мистикой.
К делу это не подошьешь.
Мне нужно было совершить акт перевода. Трансформировать интуитивные прозрения сумасшедшего гения в железобетонные формулировки оперативной справки.
Я щелкнул тумблером на боку «Ятрани». Машинка отозвалась ровным, низким гулом электромотора. Заправил лист в каретку. Удар литер по бумаге разорвал ночную тишину резкой, пулеметной дробью.
«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Экз. №1»
Пальцы привычно затанцевали по клавишам.
«Рапорт по результатам предварительной проверки кандидатов в группу внедрения объекта „Симбиоз“».
Я взял черновик с расчетами Нудельмана.
Так. Волков Валерий Николаевич.
Что там у нас по Пифагору? «Гипертрофированное Эго. Желание превосходства. Пренебрежение правилами ради личного успеха».
Я перевел это на чекистский:
«…В ходе оперативного изучения личности Волкова В. Н. выявлены устойчивые черты характера, создающие предпосылки к нарушениям режима секретности. Объект характеризуется завышенной самооценкой, склонен к принятию единоличных решений в обход утвержденных инструкций. Проявляет критическое отношение к отечественной технической базе, высказывает открытые симпатии к западным стандартам организации труда…»
Машинка стрекотала ровно, успокаивающе.
Я не писал, что Волков — предатель. Я не писал, что он шпион. Я писал, что он — риск. А в нашей системе риск — это уже основание для действий.
«…Учитывая стратегическую важность внедряемого программного обеспечения (ПО иностранного производства) и невозможность полного контроля над действиями архитектора в условиях ЗАТО, полагаю целесообразным проведение углубленной спецпроверки».
Я затянулся и медленно выдохнул сизый дым в потолок. Нужно было предложить метод. Обычная «беседа» тут не поможет. Волков умен, он заболтает любого опера. Нужен инструмент. Вспомнил про 30-ю лабораторию. Про полиграф. В 1982 году это слово старались не писать в официальных бумагах.
«…Предлагаю провести опрос всех членов группы с использованием полиграфических устройств (специальное психофизиологическое исследование). Легенда мероприятия: углубленная медицинская комиссия на допуск к работе с государственной тайной. Цель: выявление скрываемых фактов и истинной мотивации участия в проекте».
Я поставил точку. Выдернул лист.
Перечитал.
Гладко. Сухо. Убийственно.
Никакой мистики. Никаких «векторов судьбы». Только забота о государственной безопасности.
Следующим утром я показал справку Серову. Он надел очки и начал читать, водя толстым пальцем по строчкам.
Я следил за его лицом. На абзаце про Волкова он хмыкнул. На предложении про полиграф — поднял бровь, но промолчал. Дочитав, он снял очки и посмотрел на меня с одобрением.
— Грамотно, Витя.
Он постучал ногтем по листу.
— Очень грамотно. Ты не обвиняешь, ты сигнализируешь. Прикрываешь тылы. Если Волков завтра что-то выкинет — ты чист, ты предупреждал.
— Я не о себе пекусь, Юрий Петрович, — ответил я. — Я о деле. Мы везем на Урал сложнейшую систему. Чужую систему. Если Волков решит поиграть в «гения» или, не дай бог, у него есть кураторы на Западе… Мы своими руками отдадим им ключи от реактора.
— Согласен, — кивнул Серов. — Береженого бог бережет. А полиграф… это ты сильно завернул. Зуев может не подписать. Штука редкая, капризная.
— Подпишет. Если вы поддержите.
Серов усмехнулся, достал ручку и размашисто написал в углу: «Ходатайствую. Серов».
— Пошли. Полковник у себя.
В кабинете полковника Зуева, как всегда, пахло дорогим табаком «Герцеговина Флор». Зуев сидел за массивным столом, просматривая сводки из Афганистана. Увидев нас, он отложил бумаги.
— Что там у вас? — голос полковника был усталым, но крепким.
— Разрешите доложить, товарищ
