третьего этажа. Лица у всех были напряженные. Слово «спецпроверка» в нашей стране действовало на нервную систему лучше любого электрического разряда.
— Товарищи, — я старался говорить голосом заботливого профсоюзного лидера, а не куратора из КГБ. — Перед отправкой на объект особой важности мы обязаны пройти финальный этап. Медицинский контроль стрессоустойчивости.
— Опять анализы? — проворчал Борис Ефимович Коган, протирая очки носовым платком. — У меня в карте и так написано: «Здоров, годен к строевой в военное время».
— Не анализы, Борис Ефимович. Психофизиология. Новая методика Академии Наук совместно с… профильными ведомствами. Мы будем работать в условиях повышенного риска. Нам нужно знать, как ваши организмы реагируют на пиковые нагрузки.
Волков стоял у окна, изучая вид на старую Москву. Он обернулся, и на его губах играла та самая полуулыбка, которая так меня раздражала.
— Детектор лжи? — спросил он лениво. — Как в американских фильмах?
— Комплексный регистратор реакций, — поправил я сухо. — Прошу не путать кино с наукой. Заходим по одному, время проверки не менее двух часов. Проверяемся в порядке очереди: Коган, Берг, Нудельман, Волков.
Кабинет №308 был затемнен. Пахло спиртом, нагретым пластиком и озоном. В центре стояло глубокое кресло, похожее на стоматологическое, только вместо бормашины к нему тянулся пучок проводов.
На столе оператора громоздился «Риф» — гордость 30-й лаборатории. Тяжелый металлический ящик с тумблерами и широкой лентой диаграммной бумаги. Над лентой нависали четыре чернильных пера-самописца.
Оператор, капитан медицинской службы, одетый в халат, кивнул мне на стул в углу, за ширмой.
— Начинаем? — спросил он одними губами.
— Начинаем.
Первым пошел Коган.
Борис Ефимович сел в кресло, с любопытством наблюдая, как оператор закрепляет на его груди гофрированную трубку дыхания, а на пальцы надевает датчики кожно-гальванической реакции.
— Как космонавта снаряжаете, — хмыкнул он.
— Не шевелитесь, пожалуйста. Смотрите перед собой.
Перо самописца заскрипело, выводя ровную, уверенную синусоиду.
— Ваше имя Борис?
— Да.
— Вы родились в 1928 году?
— Да.
— Вы когда-нибудь передавали секретные сведения посторонним лицам?
Перо даже не дрогнуло.
— Нет.
— Вы присваивали государственное имущество?
Тут перо сделало маленький скачок.
— Гвозди с дачи считаются? — невозмутимо спросил Коган.
Оператор ровно через два часа закончил.
— Чисто, — шепнул он мне, когда Коган вышел. — Старая гвардия. Нервы как канаты. Ему скрывать нечего, кроме пары досок с пилорамы.
Второй была Анна Берг.
С ней пришлось повозиться. Едва на нее надели датчики, перья начали плясать чечетку.
— Пульс 110, — констатировал оператор. — Женщина, успокойтесь. Мы вас не судим.
— Я спокойна, — соврала она, и перо метнулось вверх, оставив кляксу.
Берг боялась не разоблачения. Она боялась ошибки. Синдром отличницы.
На вопросе «Нарушали ли вы должностные инструкции?» прибор зашкалило.
— Да, — выдохнула она. — Один раз. В 1979-м. Я не выключила стенд перед обедом. Забыла.
— Это не измена Родине, — успокоил ее оператор.
— Чисто, — кивнул он мне. — Она сама себя съест за любую мелочь. Предатели такими не бывают. Предатели себя любят.
На Берг мы потратили три часа.
Третьим зашел Нудельман.
И тут начался цирк. Илья Исаакович сел в кресло, как на электрический стул. Он был бледным, пот катился градом.
— Расслабьтесь, — попросил оператор.
Куда там. Едва включили ленту, перья начали рисовать кардиограмму инфарктника во время землетрясения. Хаос. Рваные пики, провалы, дрожь.
— Ваша фамилия Нудельман?
— Да! — выкрикнул он.
Перо дернулось.
— Вы работаете на иностранные разведки?
— Нет!
Перо дернулось точно так же.
Оператор нахмурился, переключил тумблер чувствительности.
— Вы боитесь этой проверки?
— Нет… то есть да! Я боюсь всего!
Я смотрел на ленту. Это был не «детектор лжи». Это был детектор паники. Нудельман вибрировал весь. В его голове роились мысли о катастрофе, о моей «истинной сущности», о Волкове, о формулах. Для него каждый вопрос был триггером апокалипсиса.
— Я не могу работать, — оператор посмотрел на меня. — Это шум. Сплошной белый шум. У него эмоции перекрывают физиологию. Он либо псих, либо гениальный актер, либо он врет даже когда дышит.
— Отпускай, — махнул я рукой. — С ним все ясно.
Нудельман вылетел из кабинета пулей, забыв попрощаться.
И, наконец, Волков. Он вошел вальяжно, поправил манжеты вельветового пиджака. Сел, закинув ногу на ногу.
— Ногу опустите, — сухо сказал оператор. — Пятки на пол. Руки на подлокотники.
— Конечно, конечно, — Волков с интересом разглядывал «Риф». — Многоканальный? Датчики КГР старого образца, я смотрю. В Штатах уже используют бесконтактные, читал в Scientific American.
— Мы не в Штатах, — отрезал оператор. — Смотрите в точку на стене.
Началась калибровка. Волков отвечал легко, с ленцой. Перья писали ровную линию. Он владел собой идеально. Дыхание ровное, пульс редкий.
Я дал знак оператору. Пора бить в цель.
— Бывали ли вы за границей? — нейтральный вопрос.
— Да.
— Имели ли вы несанкционированные контакты с иностранными гражданами во время командировок?
Пауза. Доля секунды.
— Нет.
Я посмотрел на ленту. Перо дыхания чуть замерло и пошло дальше. Микро-пауза. Организм на секунду насторожился.
— Получали ли вы предложения о материальном вознаграждении от третьих лиц?
— Нет.
Снова тот же микро-сбой. Едва заметный всплеск на канале давления.
— Вам нравится западный образ жизни?
— Это философский вопрос, — усмехнулся Волков.
— Отвечайте «да» или «нет».
— Да.
И тут перо КГР (потоотделение) плавно пошло вверх. Не резкий скачок страха, а длинная, пологая волна… удовольствия? Возбуждения?
— Планируете ли вы использовать командировку в личных целях?
— Нет.
Снова всплеск.
Проверка Волкова длилась дольше всех. По завершении он встал, аккуратно снял датчики.
— Надеюсь, мой организм вас не разочаровал?
— Все в пределах нормы, Валерий Николаевич. Ждите в коридоре.
Когда дверь закрылась, я вышел из-за ширмы.
Оператор сидел над лентой Волкова, покусывая колпачок ручки.
— Ну что? — спросил я. — Врет?
Капитан развел руками.
— Сложно. Очень сложно.
Он провел пальцем по кривой.
— Смотрите. Классической реакции лжи — резкого спазма, выброса адреналина от страха разоблачения — тут нет. Он не боится.
— Но реакция есть.
— Есть. На слова «Запад», «деньги», «контакты». Но это… — оператор замялся. — Это эмоциональный отклик. Понимаете? Как если бы я спросил голодного про еду. Или влюбленного про женщину.
— То есть?
— Когда мы говорим
