стало для китайцев неожиданностью. И, несмотря на значительный численный перевес, на хорошее оснащение, на то, что дивизия была хорошо моторизирована и полное доминирование в артиллерии, наступление завязло.
Пулемёт не унимался, не давал из-за бархана голову поднять, бил с пяти сотен метров, или около того, откуда бил, точно понять сложно. Два коптера, что казаки пытались запустить, тут же были сбиты. А под прикрытием пулемёта китайцы пытались маневрировать и найти фланг Второй сотни. Обойти её.
Четвёртый взвод — самый край правого фланга бригады, за ними никого.
Казаки приваливались к склонам барханов, наполовину уходя в песок и пыль. Ждали. Только десять, а жара сорок шесть.
— Четвёртый взвод, — кричит вестовой, — взводного к сотнику.
— Ефим, тебя к сотнику, — кричит урядник Носов.
— Слышу, — отзывается тот, и согнувшись, чтобы не торчать над барханом, уходит.
Хлоп, хлоп. Бьют мины в пятидесяти мерах от казаков. Но они не страшны — далеко, осколки уйдут в пыль, у китайцев давно нет коптеров-наводчиков, армейцы им всех побили. Поэтому миномёты бьют наугад. Но всё равно неприятно.
А вот пулемёт бьёт прицельно. Как только Зайцев высунул голову из-за бархана, всего на секунду, ещё через секунду в бархан ударили тяжёлые двенадцатимиллиметровые пули. Поднимая фонтаны пески и облака пыли.
— Сядь ты, дурья башка, — кричит на него урядник. — Чего лезешь?
— Хотел глянуть, где пулемёт, — объясняет Зайцев.
— Сиди смирно, — говорит урядник Зайцеву.
Зайцев одного призыва с Акимом, оба уже немного повоевали, но в опыте со старыми казаками им не тягаться.
— Просто хотел засечь пулемёт, — оправдывается Зайцев.
— Ты не торопись, — успокаивает его ещё один немолодой казак Шевунов, — приказ будет, будем его гада искать, а сейчас не нужно шевелится. Он тебя заметил, и миномётчикам скажет, и нам сюда пар-тройка мин прилетит. — Теперь Шевунов кричит уряднику: — Алексей, надо бы дислокацию сменить.
— Да, видно придётся, — нехотя соглашается тот.
Привстаёт, осматривается. Командует, указывая направление:
— Казаки, давайте-ка вон за тот бархан переползём.
Казаки встают, начинают грузить на себя всё то, что принесли и один за другим, согнувшись, уходят ещё западнее. Как всегда минёры-разведчики первые, штурмовая группа замыкающая. Аким, сгибаясь под тяжестью своего рюкзака, набитого гранатами и минами, замыкающий.
Жара всё свирепее, он думает, не залить ли порцию хладогена в «кольчугу», хоть пару «кубиков».
И тут вдруг стало темно. Только что солнце выжигало своим белым светом глаза, и вдруг едва не сумерки.
Аким удивлённо поворачивается назад, к солнцу, А солнца нету. Он видит тучу, нет, гору песка и пыли, что несётся на него.
Он слышит крик в коммутаторе:
«Чемоданы! Ложись!»
Едва успев захлопнуть забрало, Саблин валится на землю. Длинные, почти в метр, ходовые части гранат для ПТУР-а вываливаются из его рюкзака, бьют сзади по шлему. Он, как положено в уставе, накрывает голову щитом.
И всё, кто-то неимоверно могучий вырывает у него щит из рук. Раздирая ему щёки проводами и гарнитурой, рывком стягивает с него шлем, он видит, как земля отдаляется от него, сама словно улетая куда-то вниз, а он плывёт в невесомости, и тут же ботинки его, чьи-то ботинки плывут рядом. А потом удар и темнота, и пыль. Всюду пыль, так что не вздохнуть даже.
Голова болит, так как не болела никогда, а в ушах тонкий звон — иголки в ушах, пытка. Словно кто-то тончайшим сверлом, сверлил ему мозг через уши, сразу через оба. От этого звона невыносимо тошнит. Так не тошнило никогда его. И звон этот ещё и пульсирует. Звон и тошнота. Звон и тошнота. И больше ничего. А потом темнота и тишина.
Ему охота вздохнуть, может глоток воздуха избавит от тошноты. Но вздохнуть невозможно, носоглотку словно химикатами выжигает, нос забит пылью, а горло пылью и сухим, как наждак, песком. Глаза тоже не открыть, всё те же пыль и песок. Всё, что он смог сделать, так это перевернуться на живот, и тогда он начал кашлять. Он ещё не мог вздохнуть, но сознание уже возвращалось к нему. И пришло оно с песком и пылью в лёгких. С выворачивающим наизнанку кашлем. С тошнотой и звенящим сверлом в голове. И пришло оно с мерзким словом «контузия».
⠀⠀
Глава 12
Звон в ушах такой же, как при контузии, и мутит. Хорошо, Господи, как хорошо, что нет ветра и можно сидеть без маски. Если б ещё не эта чёртова жара. Саблин сразу «закидывает» себе в КХЗ четыре «кубика» хладогена. Это чуть помогает. Аким протягивает руку, Юра бледный весь, но понимает. Передаёт ему бутылку с водой. Вода как обычно, едва не горячая. Ничуть не освежила.
— Пять и семь, на запад с понижением, — говорит в коммутатор Червоненко.
Тут раздаётся крик с последней лодки:
— Стойте! Глушите моторы!
В замыкающей лодке во весь рост стоит Татаринов Ефим и машет рукой.
Лодки и так идут на самом малом ходу, но теперь они останавливаются.
— Дальше нельзя, — орёт Ефим, тараща глаза.
«Зачем так орать-то? — с непонятным раздражением думает Саблин. Он морщится. — Орёт на всё болото, дурак».
Едва заметное течение продолжает нести их к большому омуту.
— Якоря, киньте якоря! Остановитесь! — не унимался Татаринов.
С лодки урядника полетел в воду якорь, Саблин почти ткнулся в его лодку и тоже сбросил якорь. Якорь сбросили с лодки, в которой сидели Фёдор Верёвка и Иван Бережко. Все повернулись к Татаринову, ждут, что он скажет. А его лодка подплыла, стала борт о борт с лодкой Саблина. Все лодки сбились в кучу, а так нельзя. Не правильно так.
Татаринов выглядел странно, словно болен, ни капюшона, ни очков, ни маски, глаза шальные, он оглядывает всех и говорит:
— Вы что, не слышите?
— Чего? — спрашивает урядник.
— Рой, — говорит Татаринов и осматривается. — Не слышите? Гудят!
Вот уж не подумал бы Саблин, что так гудит рой. Да, гудит что-то, но точно не рой. Может… трансформатор…
Но урядник встаёт в лодке оглядывается, все остальные тоже смотрят по сторонам. Прислушиваются. Казаки респираторы, очки сняли. Лица у всех серые, серьёзные. И уставшие, а ведь утро ещё.
А Аким разозлился почему-то: «Ну что за дурь?! Откуда тут рою быть? Шершни в степях живут и в лесах, отродясь на воде не жили. Чего Татаринов панику поднимает?»
А Татаринов наклоняется и винтовку поднимает.
«Вот дурак, — думает Саблин опять с раздражением, — никак от шершней собрался винтовкой отбиваться».
Слава Богу, он не один всего этого не одобряет, Вася Кузьмин, что был в лодке с
