достал из телогрейки бутылку водки, налил в алюминиевую кружку, отрезал кусок сала на старой газете. Никаких церемоний, никаких фальшивых „как ваши дела“. Он смотрел прямо в глаза. В его усталом взгляде больше достоинства и правды, чем во всем Конгрессе США. Мы выпили этот обжигающий спирт, и я поймал себя на парадоксальной мысли: мне не хочется отсюда уезжать. Я пришел украсть их секреты, а этот старик делится со мной последним куском. Я бежал из стеклянного, комфортного рабства мегаполиса и нашел свободу здесь, в этой глухой, нищей, промерзшей насквозь тайге у гудящей угольной топки…»
Последняя запись была сделана всего пару дней назад.
«…Спорт в утреннем лесу. Бег по пересеченной местности. Хвоя бьет по лицу, земля пружинит под ногами. Никаких беговых дорожек в кондиционированных залах. Только я, лес и звенящая тишина. Странное чувство. Я как будто вернулся домой, хотя родился за тысячи миль отсюда. Я должен выполнить приказ. Должен забрать образцы из самой агрессивной аномалии. И „Кедр-14“ подходит для этого лучше всего. Но с каждым днем эта миссия кажется мне всё более чужой. Я не хочу воевать с этими людьми…»
Я медленно, очень медленно закрыл кожаный блокнот.
Тишина в бытовке казалась оглушительной. Гудение лампочки над головой раздражало.
В моей голове, словно карточный домик, рушилась вся привычная концепция допроса. Я планировал ломать матерого, идейного врага. Давить его психологически, использовать его изоляцию, радиационное облучение, страх перед советской тюрьмой. Я готовился к жесткому интеллектуальному противостоянию с кадровым офицером.
Но на топчане лежал человек, который внутренне уже порвал с Соединенными Штатами. Человек, которого тошнило от западного уклада жизни и который искренне, всей душой влюбился в суровую, настоящую реальность русской тайги. Он приехал сюда за секретами, а нашел самого себя.
Череп мгновенно перестроил тактику. Это не будет допрос. Допрос подразумевает противостояние. А здесь нужно выстраивать мост.
Я спрятал блокнот обратно в рюкзак. Если я всё сделаю правильно, если я нажму на правильные клавиши его надорванной души…
Американец на топчане глухо застонал и медленно повернул голову. Его веки дрогнули. Действие болевого шока и первых симптомов лучевого удара начало отступать, возвращая его в реальность.
Я придвинул табурет поближе к его кровати, положил руки на колени и приготовился к самому важному разговору в своей жизни, второй жизни.
Глава 12
«Русская рулетка»
Романчук приходил в себя тяжело. Сначала дрогнули пальцы, затем он со свистом, сквозь стиснутые зубы, втянул в себя воздух. Веки дрогнули и открылись.
Я сидел напротив него, по другую сторону засаленного стола. Мои руки спокойно лежали на клеенке. В правой я держал серый ребристый шприц-тюбик с желтым колпачком. Экспериментальный радиохелатор в комплексе с мощным противорвотным. В левой — два свинцовых контейнера с пробами грунта, которые он успел собрать у гермодвери.
Американец обвел взглядом тусклое помещение, остановил мутный взгляд на моих руках и попытался сесть. Каждое движение давалось ему с трудом. Первые симптомы радиационного удара уже начали разрушать его организм: тошнота, слабость, ломота в костях.
Я не собирался читать ему лекций о лучевой болезни. И не собирался обрисовывать его незавидное будущее — провал, скандал, высылку и конец блестящей карьеры в военной разведке. Мы оба были профессионалами. Он всё прекрасно понимал сам. Его жизнь и его миссия сейчас целиком и полностью находились в моих руках. Мое преимущество было тотальным, абсолютным.
Но давить его этим я не стал.
— Красиво сыграно, — ровно, без тени иронии произнес я, нарушив тишину. — Попытка переиграть меня, сдвинув график на сутки и придя к Дмитрию ночью — это был сильный ход. Вы почти вырвали инициативу, мистер Романчук.
Питер криво усмехнулся. Он привалился спиной к бревенчатой стене и стер с подбородка каплю пота.
— Твой сталкер… — голос американца звучал глухо, с легкой хрипотцой. — Я с первой же минуты понял, что он — подстава. Грамотная, техничная, но наживка.
— И всё равно пошли за ним?
— А у меня был выбор? — он пожал плечами, поморщившись от боли. — Вы перекрыли мне весь кислород. Других источников информации и путей к «Кедру-14» у меня не было. А тут возможность сама подвернулась. Я решил рискнуть. Надеялся, что смогу сломать вашу игру изнутри, на наглости. Не вышло. Твой мужик оказался крепче, чем я думал.
Мы смотрели друг на друга в полумраке. Шахматная партия перешла в эндшпиль. По правилам жанра, сейчас я должен был начать выкручивать ему руки, требовать информацию в обмен на медицинскую помощь.
Вместо этого я медленно разжал пальцы и положил на стол шприц-тюбик. Рядом с ним с глухим стуком легли свинцовые ампулы с зараженной землей.
Я пододвинул всё это по клеенке к нему.
— Бери, — спокойно сказал я. — Снимай колпачок, коли препарат в бедро. Забирай свои образцы и проваливай. Можешь идти и сдать всё это своим американцам.
Романчук замер. Его рука, рефлекторно дернувшаяся к спасительному шприцу, зависла в воздухе. В серых глазах матерого разведчика впервые за всё время мелькнуло абсолютно искреннее, глубокое непонимание. Он ждал шантажа, угрозы физического устранения, вербовки через страх. В РУМО не учат, как реагировать на такое.
— Что за игры, Виктор? Внешний периметр оцеплен спецназом, да? — хрипло констатировал он, глядя мне в глаза.
— Это тест на вшивость? — Я и есть американец. С чего такая благотворительность?
Я смотрел в его лицо, изможденное, покрытое грязью и испариной, и думал: «Кто же ты в итоге? Идеально отлаженная, бездушная машина, офицер военной разведки Питер Романчук? Или наш, запутавшийся, ищущий настоящей правды мужик Петро? Петя?»
— Нет, Петро, — тихо, но веско ответил я, намеренно назвав его советским именем. — Ты не американец. И в глубине души ты сам это прекрасно знаешь.
Он напрягся, словно от удара хлыстом, но промолчал.
— Чего хотят США? Им нужен результат. Они отправили тебя сюда как расходный материал, как живой дозиметр. Им плевать, что с тобой будет. Облучишься, сгниешь в тюрьме — они просто спишут тебя в потери и пришлют следующего. Тебя самого тошнит от их пластикового аквариума. Я даю тебе вариант: сдохнуть за тех, кто тебя уже списал, или выжить и играть по своим правилам.
Я видел, как дрогнули желваки на его скулах. Мои слова, построенные на выводах из его же тайного дневника, били точно в открытую рану.
— Думаешь, твои кураторы успеют тебя вылечить от лучевой болезни? Я
