зол на жену, считает её дурой, но родной дурой, своей.
Он, не вставая со стула, хватает её за руку, тянет к себе, прижимает, гладит по спине, по крепкому заду и говорит, успокаивает:
— Ну чего ты, казачка, ведь знала за кого шла.
Она тоже обнимает его, грудью прижимается к его лицу. Крепко, она у него сильная. А он продолжает:
— А у пластуна вся жизнь либо война, либо болото. Другой-то жизни у меня нет.
Она молчит, ещё сильнее к нему прижимается.
— Придётся ехать с ними, сына-то будем на учёбу определять?
— Будем, — тихо говорит Настя, — а по-другому никак, что ли?
— Ну, а как ещё? Можно на промысел, конечно, сходить. За кордоны, на юг.
— Нет, — сразу отрезала жена, — лучше с учёными в болото.
«Ну вот и договорился», — думает Саблин, и, хлопая жену по заду, говорит:
— Давай-ка налей, что ли, уряднику.
Настя лезет в шкаф за водкой, но что-то невесёлая она.
Саблин достаёт телефон, выключает его. Кладёт показательно на стол, чтобы она видела. Весь день он будет с женой дома.
Весь день, и пусть хоть сто вызовов будет на дисплее, даже не взглянет на него.
▲ ▼ ▲
Проснулся как обычно — в два. Без будильника. Всю жизнь вставал в это время, зачем будильник. И вспомнил, что лодки-то нет у него, в болото идти не на чем. Полежал, подождал, прислушался. Что-то странное там, на улице, на крыше творится, непривычный звук снаружи не смолкает. Он сел на кровати, и сразу просыпается жена, словно даже во сне его стережёт. Голову от подушки оторвала и сразу начала:
— Ты чего, куда?
— Да спи ты, никуда.
— Чего вскочил, обещал не ходить сегодня в болото. Тебе и не на чем.
— Да спи ты, ради Бога, что ж это такое, — с раздражением говорит Саблин, вставая с кровати. — Что ж за баба такая мне досталась.
Жена затихает, укладывается, но спать не собирается. Он идёт через веранду, отворяет дверь на двор. И замирает от приятной неожиданности. Ему стало ясно, что это за звук он слышал. Через дверь на него пахнуло прохладой и влагаю. На улице темень непроглядная, но хорошо, очень хорошо, не больше двадцати пяти, и идёт дождь. Шум дождя такой непривычный, похож на шелест тростника, что в болоте качает ветер. И на весь двор от дворовой лампы большой отблеск: весь двор — одна сплошная лужа.
Это удивительно. Он глянул на небо, а там чернота: ни одной звезды. Ни одной. И луны словно не бывало.
Подивился Аким таким чудным вещам и пошёл в кровать, жену обрадовать. Всё равно в болоте вода в дождь мутная, рыба в такой воде не берёт. Даже если лодка есть.
Утром в доме суета, почти праздник: отец дома. Непривычно такое, даже странно. Да ещё небывалый дождь, свиньи и куры во дворе не верят в своё счастье. Куры бегают по лужам, а свиньи валяются в воде. В общем, много всего удивительного, а мама печёт детям пышки сладкие к завтраку, яичницу жарит. Так, наверное, сам войсковой атаман завтракает. Это мама отца балует. Дети в предвкушении пиршества. Младшая Наталка с колен отца не слезает. И взрослые тоже рады пообщаться с отцом. И жена довольна. Не нарадуется, глядя на Акима. Муж за всё утро никуда не собирался. Даже телефон в руки не брал.
Но так хорошо долго не бывает. Настя в лице поменялась, когда услышала звонок. Так в дверь с улицы звонили. Аким тоже слышал, но даже не пошевелился. Дверь пошла открывать старшая дочь, Антонина, пришла как всегда серьёзная:
— Папа, там вестовой из полка прибыл. Тебя спрашивает.
Жена бросила ложку недомытую в раковину, раздражённо глянула на него, губы поджала, как всегда. Ну, а он-то тут причём, не сам же он в полк ходил.
Саблин встал, пошёл к выходу. Малознакомый вестовой поздоровался и сказал:
— Дежурный вам, — он звал его на «вы», — дозвонится не мог, господин урядник, он просил меня передать, что в восемь вас будет есаул Бахарев ждать.
— Принято, — сказал Аким и пожал вестовому руку.
— Ну, — спросила Настя, когда он вернулся, — чего им?
Саблин сел за стол, глянул в коммуникатор: там двадцать один пропущенный звонок. Со вчерашнего дня ему телефон разбивали. Номера разные, незнакомые. Он стал себе еду накладывать. Времени теперь у него не было разносолы ждать. Когда тебя замком полка дожидается, тянуть не принято.
— В полк зовут? — спросила жена устало.
— Зовут.
Большего он ей говорить не хотел, да и не мог, сам не знал, зачем его зовут.
Бахарев усадил его за стол, перед этим руку пожал, казак он был простой, несмотря на то, что заместитель командира полка. Сел напротив и мяться стал, как будто слова искал для неприятного разговора.
— Слушай, Саблин, тут так вышло, что тебе звание присвоили…
Он говорил это так, как будто присвоили звание по ошибке, Аким насупился от первых его слов. Есаул продолжал:
— Я вчера пришёл, а приказ уже и полковником подписан, и начштаба Никитин тоже подписал. Я тебе честно скажу, я после этого вашего рейда, я бы повременил с этим, — он опять помолчал, а Саблин смотрел на него исподлобья и не мог понять, чего есаул от него хочет.
— Я с твоим сотником поговорил, он мне говорит, что более достойных бойцов в его сотне нет, да может так оно и есть. Но понимаешь… — Бахарев морщится словно от невкусного чего то, — не вовремя всё это сейчас. Не ко времени.
— Ну что ж, — говорит Аким, — раз так, то отменяйте приказ. Авось не в первый раз, в третий уже…
— Да причём тут «отменяйте», — снова морщится есаул, — просто среди казаков стали говорить, что звание тебе дали, когда траур по убитым тобою однополчанам ещё не прошёл.
— Мне звание не давали, мне его присвоили, — холодно говорит Аким. — И в приказе сказано «за безупречную службу».
— Да, да, да, — есаул даже руки поднял, словно сдавался, — так всё, так. Но казаки хуже баб стали, языками треплют, как помелом машут. Вот если бы дождались окончания следствия и тогда всем бы рты заткнул.
— И что ж теперь делать? — Аким даже не знал, что и сказать.
— Как твой бок, как рука? — вдруг спросил Бахарев.
Тут Аким и пожалел, что не остался в госпитале. Но делать было нечего, и он сказал:
— Да нормально.
Для наглядности пошевелил пальцами.
— Это хорошо… Слушай, Саблин, вот, что я тебе скажу, чтобы поунять весь этот трёп, ты
