Майор мельком взглянул на мое удостоверение, затем на приложенное к нему предписание из 6 Главка КГБ. Его брови чуть поползли вверх, но он молча кивнул на свободный край стола.
— Входите. Ситуация нестандартная. Двое срочников стройбата, Егоров и Рябов. Забаррикадировались в подсобке аптеки. Три женщины-заложницы. Требуют транспорт до Внуково и самолет. Милицейские переговорщики час читали им лекции про воинский долг и пугали трибуналом. В ответ они прострелили витрину. Мои люди готовы на штурм, но подсобка глухая, дверь одна. Без трупов среди заложников не обойдется.
Я стянул перчатки и повернулся к капитану-прокурору.
— Личные дела привезли? Что за люди?
Капитан торопливо подвинул мне две тонкие картонные папки.
— Обычный контингент. Егоров, двадцать лет, из Свердловска. Рябов, восемнадцать, из деревни под Рязанью. Вчера ночью вскрыли оружейку, взяли два АКМ. Утром напоролись на патруль, ранили милиционера, запаниковали и влезли в эту аптеку.
Я открыл дело Егорова. Глаз привычно цеплялся за детали. Семья потомственных рабочих с Уралмаша. Отец — бригадир. Характеристики со школы и ПТУ ровные, отмечается «прямолинеен, склонен к конфликтам на почве личного понимания справедливости».
— Почему они побежали? — я поднял глаза на капитана. — Стройбат — не десант, там просто так с автоматами в бега не уходят. Что произошло в части?
Капитан отвел взгляд и затушил сигарету.
— Да обычная бытовуха. Дедовщина. Прапорщик Зимин у них там… лютовал немного. Ну и старослужащие. Рябова этого прессовали сильно. А Егоров за него заступился. Ночью Егоров избил Зимина до полусмерти в каптерке, ну и, видимо, понял, что теперь ему дисбат светит. Сорвались.
Профессор Макаров, до этого молча изучавший документы через мое плечо, тихо хмыкнул. Он поправил очки и посмотрел на майора «Альфы».
— Вы не с теми людьми ведете переговоры, майор, — скрипучим голосом произнес ученый. — Ваши переговорщики разговаривают с ними как с закоренелыми террористами. А это загнанные в угол мальчишки, которые устроили бунт против несправедливости.
— Мне без разницы, кто они, — отрезал командир спецназа. — У них оружие и заложники.
— В этом и кроется ключ. — я отодвинул папки. — Аркадий Борисович, схема ясна. Передаем ему основания для принятия решения.
Макаров кивнул.
— Да. Сместите фокус с его выживания на его базовые ценности. Он должен понять, что его смерть здесь — это победа его врагов.
Я посмотрел на стол оперативного штаба, где стояла базовая радиостанция. За полчаса до моего приезда бойцы группы блокирования сумели забросить в приоткрытую форточку захваченной аптеки портативную милицейскую рацию. Переговорный канал был открыт.
Я придвинул к себе микрофон и нажал тангенту.
— Егоров. Говорит старший лейтенант Ланцев, Комитет государственной безопасности. Я не буду предлагать тебе сдаться и не буду обещать смягчения приговора. Твоя жизнь закончилась в тот момент, когда ты ранил патрульного. Смирись с этим.
В штабном ПАЗике повисла мертвая тишина. Капитан прокуратуры побледнел. Майор «Альфы» нахмурился, но промолчал.
Из динамика базовой станции донеслось тяжелое, прерывистое дыхание, треск эфирных помех, а затем хриплый голос Егорова:
— Пошел ты… Транспорт гони, чекист, или я сейчас первую бабу в расход пущу!
— Допускаю такой вариант, — мой голос звучал подчеркнуто равнодушно, хотя ладонь, сжимавшая тангенту, мгновенно стала влажной. — Это упростит задачу прапорщику Зимину. Он сейчас сидит у следователя в части и пишет показания. Знаешь, что он пишет, Егоров? Что ты и Рябов систематически воровали строительные материалы со складов. А когда он попытался вас остановить, ты его избил и сбежал с оружием, чтобы замести следы.
— Он врет! Сука, он врет! Он над молодыми издевался, деньги вымогал! Я его за дело…
— Это не имеет значения, — перебил я, не меняя интонации.
В этом и состояла суть рефлексивного управления — не спорить, а выстраивать новую реальность вокруг объекта.
— Значение имеет только то, что произойдет через десять минут. Мы начнем штурм. Тебя убьют. Ты станешь мертвым террористом-убийцей, который застрелил ни в чем не повинных женщин. А слова мертвого террориста ничего не стоят. Дело закроют. Зимин выйдет сухим из воды. Ты сам, своими руками, прямо сейчас спасаешь шкуру прапорщика, который ломал вас в части.
Я сделал паузу. Макаров внимательно смотрел на секундную стрелку своих часов, оценивая время, необходимое для когнитивного сдвига в мозгу Егорова.
В эфире возникла пауза. Было слышно только тяжелое дыхание и треск помех.
— На суде… я всё расскажу… — Егоров уже не кричал, в его голосе появилась растерянность.
— До суда ты не доживешь, если прольешь кровь заложников, — сухо констатировал я. — Группа захвата не берет пленных в таких ситуациях. Твой отец на Уралмаше получит похоронку на сына-террориста, а прапорщик Зимин пойдет на повышение. Ты проиграл, Егоров. Ты хотел справедливости, а в итоге стал инструментом для прикрытия воровства своего командира. Единственный способ для тебя уничтожить Зимина и доказать правоту — это остаться в живых. Выйти без выстрелов. Тогда Комитет заберет твое дело у военной прокуратуры, и мы приедем в твою часть с проверкой. Выбор за тобой. Подари Зимину свою жизнь или выйди в эту дверь и пусти его под трибунал. Конец связи.
Я положил микрофон на стол.
Капитан военной прокуратуры нервно сглотнул.
— Вы что несете? Какая проверка? Какой Зимин? Вы его спровоцировали!
— Я дал ему причину жить, капитан, — не глядя на него, ответил я. — Человек с автоматом, которому нечего терять, страшен. Я только что показал ему, что ему есть что терять. Его чувство справедливости.
Минута тянулась за минутой. В рации стоял только белый шум статики. Майор «Альфы» поднял руку, готовясь дать по рации команду штурмовой группе, занявшей позиции у дверей аптеки.
Внезапно рация ожила.
— Чекист… Ты слово даешь, что организуешь проверку?
— Даю слово офицера Комитета.
— Мы выходим. Оружие на полу.
Майор резко выдохнул и нажал кнопку на своей гарнитуре:
— Внимание группе. Объект сдается. Контроль выхода, без резких движений.
Через пять минут мы стояли на улице. Из дверей аптеки, держа руки на затылке, медленно вышли двое парней в мятых, грязных бушлатах. Их лица были серыми от усталости и пережитого ужаса. Бойцы «Альфы» профессионально и жестко положили их на снег, защелкивая наручники, но оружия применять не пришлось. Следом, плача и обнимая друг друга, выбежали женщины-заложницы.
Операция завершилась без единого выстрела.
Макаров подошел ко мне, кутаясь в свое нелепое пальто. Он смотрел на то, как дезертиров грузят в автозак.
