результат дня. Отрыв вырос еще больше.
Напоследок забег на полтора километра. Эту дисциплину мы заранее отдали Воронову, по плану, на чистой дистанции он сильнее, у него подготовка лучше.
Он и выиграл забег, ушел вперед метрономом, как зимой. Я держал свой темп по раскладке, интервальная тренировка дала прибавку в силах, я пришел не в середине, как в прошлый раз, а третьим, отдав лидеру уже не пятнадцать секунд, а восемь.
Но это уже ничего не решало. Запас, набранный фехтованием, конкуром и стрельбой, бег перекрыть не мог.
Протокол зачитывали в фойе, у того же стенда. Главный судья назвал суммы по местам. Первым огласил мою фамилию.
Первое место по области, по полному пятиборью. Кубок и грамота.
В фойе вышло короткое замешательство. Фаворит, динамовский Воронов, остался без призового места, его свалили конкур и фехтование, два вида, которых он толком не знал.
А выиграл неизвестный парнишка из района, взявший не лучшим результатом в одной отдельной дисциплине, он не был быстрейшим в беге или сильнейшим в воде, а тем, что собрал все пять дисциплин без провала. Не сыпался на переходах.
Тренеры стояли группой у стенда. Динамовский подошел к Крюкову, кивнул на меня и спросил негромко, я слышал краем уха:
— Откуда этот парень? Кто ему ставил фехтование и конкур? Это не районная школа.
Крюков ответил ровно, как отвечал всегда:
— Сам ставил. Парень головой берет.
Он не стал объяснять ни про периодизацию на тетрадном листе, ни то, чего сам не понимал в этом пятнадцатилетнем пацане. Забрал у меня кубок, посмотрел секунду, как зимой смотрел на грамоту, и вернул в руки.
— Цифры перепишешь в автобусе, — сказал он. — Поехали.
На обратном пути я открыл тетрадь. Пять граф, все заполнены, с местами и результатами. Внизу страницы Крюков своей рукой, когда брал тетрадь глянуть, уже подписал карандашом одно слово, без пояснений: «область взял».
Дорога шла та же. За окном тянулись черные весенние поля, талая вода в низинах, перелески уже с первой зеленью по опушкам.
После области меня заметили. Не сразу, но молва в спортивном мире распространяется быстрая.
К лету по «Трудовым резервам» уже знали, что в Сердобске у Крюкова растет пятиборец, который на первом же областном старте обошел всех, взяв конкуром и фехтованием. На районные и кустовые соревнования стали приезжать смотреть на меня. Имя пошло по картотекам тренеров.
Но за победой пошел и тот год, о котором в грамотах не пишут. Год ровной, тяжелой, не всегда благодарной работы.
Сперва я уперся в плато по бегу. Зимние интервалы дали быструю прибавку, я отыграл у Воронова семь секунд, а дальше встал.
Сколько ни добавлял отрезков, секундомер показывал одно и то же, неделя за неделей. Я знал по прошлой жизни, отчего так, организм адаптировался к нагрузке, привык, перестал отвечать на раздражители.
Лекарство от этого не увеличивать нагрузку, а смена раздражителя, длинные кроссы взамен отрезков на месяц, потом темповый бег, потом снова интервалы, но уже иначе. Я переписал план и сменил блок.
Крюков смотрел недоверчиво, привык, что нагрузку наращивают, а не меняют. Но через три недели секундомер сдвинулся с мертвой точки, плато прошло.
Потом перегруз. По весне я взял слишком плотно, не дал телу разгрузки после области, и оно реагировало.
Сперва вялость по утрам, тяжелые ноги, пульс в покое поднялся на пять ударов я мерил каждое утро, не вставая с койки, два пальца на шее и взгляд на секундную стрелку ходиков. В прошлой жизни это называли перетренированностью, в семьдесят втором году в районе такого слова не знали, гоняли через «не могу» и ломали ребят пачками.
Я снял нагрузку на неделю сам, против воли Крюкова, оставил только легкие прогулки и сон. Пульс вернулся. Тело пошло дальше.
Травмы тоже были, без них никак. Потянул заднюю поверхность бедра на ускорении в мае, рванул холодным, не докрутив разминку, слишком спешил.
Боль резкая, мышца встала колом. Тут уже не схитришь и не уговоришь, десять дней пришлось сидеть без бега, прикладывал лед в первые сутки, потом тепло, легкое тянущее восстановление.
Я не стал гнать через боль, как гнал бы любой пятнадцатилетний на азарте, слишком хорошо знал из той жизни, чем кончается порванная на соревнованиях мышца. Переждал, восстановил и осторожно вышел на дистанцию. На стрельбе и фехтовании в эти дни добирал то, что нельзя взять в беге.
Как-то на станке рассек ладонь под большим пальцем, неделю после этого держал рапиру с забинтованной рукой. В другой раз плечо ныло после конкура, отбитое о высокую холку чужой лошади.
Все по мелочи, все в рабочем темпе. Тело пятнадцатилетнего подростка быстро восстанавливалось, это и выручало. То, что в прошлой жизни в сорок лет заживало месяц, тут затягивалось за неделю.
Тетрадь под матрасом распухла неимоверно. Столбцы цифр по пяти видам. Пульс по утрам. Графы плато, отмеченных карандашом. Кривая шла вверх не гладко, а ступенями, рывок, остановка, опять рывок. Но шла.
В конце августа в красном уголке общежития поставили смотреть Мюнхен.
Красный уголок это длинная комната на первом этаже, с кумачовым плакатом во всю стену, портретами, стопкой газет «Советский спорт» на подоконнике и графином на столе под скатертью.
В углу, на тумбе, черно-белый телевизор «Рекорд», с круглой ручкой переключателя каналов и салфеткой поверху. Антенну выправляли всем миром, ловили картинку из Пензы, она временами рябила и плыла полосами.
К началу пятиборья набилось человек двадцать. Притащили стулья из учебных классов, кто опоздал, тот стоял у стены и сидел на подоконнике. Курили в форточку. Болели за наших.
Я сел в последнем ряду, у стены, с тетрадью на коленях и карандашом. Не болеть, а работать.
Пятиборье в Мюнхене шло пять дней, по каждому виду в день, без выходных. Сначала конкур, потом фехтование, стрельба, плавание и бег.
Диктор называл фамилии, результаты показывали на табло, картинку давали скупо, многое шло сводкой и пересказом. Я записывал, что доходило: время этапов, очки, фамилии лидеров.
Впереди личного зачета держался венгр, Андраш Бальцо. Бывалый, за тридцать лет, многократный чемпион мира, шел за олимпийским золотом и брал его уверенно, ровно во всех пяти видах, без слабых мест, тот самый тип пятиборца, что не сыплется на переходах. Я подчеркнул его фамилию дважды.
Наших вел Онищенко. Блестящий фехтовальщик, такой, что мог бы биться и среди чистых шпажистов.
В фехтовальном круге он влегкую разбирал соперников, набирал на этом большой запас. Шел к личному золоту, держался первым-вторым, но Бальцо в итоге его опередил, Онищенко остался
