и выбросил-таки Христа на помойку. Ну не мастер ли? Или уже – Мастер?
И вдруг – крах. Почему? За что? И нет ответа.
У Бабеля есть, а у Эйзена – нет. Как не было ответа у Дзиги – почему запретили его фильм. Как не было ответа у Мейера – почему закрыли его театр. Как не было ответа у Эрдмана – почему сослали в Сибирь. Как мало всё же автор знает о собственных детищах!
Нет, Сибири Эйзену не вынести.
Или всё же – да? Существует ли вообще нечто – событие или обстоятельство, – которое бесхребетнику Эйзенштейну было бы невмоготу?
Существует. И ходить за ответом далеко не надо. Эйзен жив, пока снимает кино, и жизнь его – в бобинах с целлулоидом, в кристаллах серебра на тонкой плёнке. Всё, что останется от Эйзена, – квадраты кадров из летучего металла, столь хрупкие, что уничтожить их может и младенец. Оцарапать ногтем или ножом – подойдёт любой, даже тупой столовый. Порезать или смять в кулаке. Бросить в огонь или воду. Или всего-то – подставить солнцу и засветить… Способов покончить с Эйзеном – без счёта.
Некогда, покидая Мексику и свой незавершённый фильм, он рисовал одну за другой сцены убийства – топором, пикой, мечом или ядом, – воображая себя на месте убиенного. Тогда и помыслить не мог, что убить художника много проще – достаточно убить его дитя. А теперь узнал.
Плёнки «Б.Л.» смыли за двадцать минут. «Стачку», «Броненосца» и «Октябрь» смоют за час – все три ленты совокупно. А не захотят возиться со смывом – кинут в печь, картины сгорят за минуту. Фильмы прекрасно горят, быстрее бумаги и ярче хвороста.
Нынешний страх, что сжимает сердце, – страх-клещи, страх-теснота – боязнь ли это за себя или за свои картины?
Эйзен вертится в мокрых насквозь простынях и не может понять. Как не может уже ни пить, ни есть, даже встать с постели. Не может ни прогнать этих назойливых женщин – то Перу, то Телешеву, то Мама́, что нависают над его беззащитным телом и мельтешат по комнате, – ни заснуть накрепко, ни проснуться от вязкой дрёмы, что владеет им вот уже которую смену света и темени за окном. Ни упасть на пол – и разбиться вдребезги. Ни остановить дыхание – и задохнуться. Ни направить сознание куда-нибудь ещё, кроме бесконечных фантазий о собственной смерти.
Мир оскудел. Это Эйзен понял в первые же мгновения после выхода из заточения.
Вытащил его Тис – просто вошёл ранним утром в квартиру (дверь отчего-то оказалась не заперта), достал из гардероба и бросил другу в руки пиджак с брюками: одевайтесь. Эйзен и не сопротивлялся.
Сколько он провёл взаперти? Месяц? Два? Год?
Ведомый Тисом, выковылял из квартиры, прошаркал послушно по ступеням (спускаться отчего-то было трудно, словно не вниз шагал, а карабкался на крутой холм) и вывалился из подъезда прямо к сияющей эмке. Плюхнулись в кресла и покатили. Куда, Эйзен и не спрашивал.
– Сейчас вам раз двести сообщат под разными соусами, что вид у вас дерьмо, – сказал Тиссэ. – Вы уж постарайтесь наплевать, ладно?
– Если и дерьмо, то крепко слепленное – кому попало не укусить. Я весьма сносно себя чувствую.
И это – правда. Руки-ноги шевелятся, глаза-уши видят, и даже язык вполне себе ворочается меж зубов, остроты несмешные слагает.
А вот с миром что-то произошло: в нём стало меньше и красок, и предметов, и резкости, и движения – всего меньше. И звуков почти не осталось, только самые громкие. И запахи исчезли. Мир теперь – выцветшая фотография или слабое воспоминание, лишённое всяких подробностей и нюансов толкования.
Нет, зрение у Эйзена в полном порядке – в состоянии различить хоть надпись на фронтонном транспаранте («Ура Первомаю!»), хоть пересчитать пионеров, с барабанами марширующих по тротуару. И слух работает прекрасно: сквозь рокот мотора может поймать и барабанную дробь, и «Интернационал» из распахнутого окна, и «Песню о встречном», что тихо насвистывает Тиссэ. И даже обоняние умеет поймать из воздуха аромат распускающихся почек вперемешку с газолиновым выхлопом. Но всё это совокупно – только если очень захотеть. И очень постараться, и не отвлекаться, и напрягать, напрягать изо всей силы глаз, или ухо, или ноздри и весь свой чувственный аппарат, как боксёр напрягает мускулы перед решительным рывком.
Если же просто катить по Воробьёвым горам, развалившись в автомобиле, то ничего этого нет – ни Тиссэ рядом, ни пионеров снаружи, ни первого майского дня, и ни Воробьёвых гор, и ни самой Москвы, что лихорадочно готовится к демонстрации.
А что же есть? Есть чёрное шоссе. Есть он, Сергей Эйзенштейн – ещё не достигшее сорокалетия немощное тело и такой же слабый дух, что катит по этому шоссе. На обочине, где-то далеко позади, – разбитая хрустальная громадина мексиканского фильма. Ещё одна громадина – разъеденного щёлочью «Бежина луга» – также позади, но чуть ближе. А впереди, в тумане, проглядывает еле что-то большое – то ли тёмное, то ли светлое, то ли высокое, а то ли широкое, но, несомненно, очень большое. Новый фильм? Новая книга? Или так – словно огромный пустой вокзал – выглядит конечная станция? Это всё, что есть. Больше ничего и не существует.
Да, кажется, шоссе это довольно извилисто и пролегает через лишние и даже мешающие местности – по Замоскворечью, Якиманке, убранным алыми флагами набережным, – но Эйзен едва различает пейзаж. Как едва различает и населяющих пейзаж людей, коней, голубей, автомобили. И даже тот, в котором они едут, и даже говорящее что-то лицо Тиса – всё это лишнее, всё мешает. Всё – пыль, скорлупа, труха прошлого.
Как же оскудел мир! Или это он, Эйзен, состарился вконец?
– Приехали!
А приехали они ни много ни мало на Красную площадь. Она вся сейчас – кипящее море: люди, знамёна, музыка, машины, крики и смех – всё бурлит, предвкушая парад. Но бурление, что глушит и слепит остальных, для Эйзена всего-то далёкий рокот. Не запоминает ни единой детали (и когда Мама́ будет страстно расспрашивать вечером о главном событии страны, он затруднится описать хоть что-либо). Даже не взглядывает на тех, кто подбегает здороваться; а их дюжины, и все действительно заботятся – кто ласково, кто ядовито – о больном виде прибывшего.
Тиссэ волочёт его куда-то – через толпу, через кордоны милиции и заграждения, и Эйзен покорно даёт себя волочь. Вынырни они через минуту не к Мавзолею, а к Эрмитажу – или к Дюку, или к Софийскому собору, или к белокаменной казанской крепости, – Эйзен бы не удивился. Но они оказываются недалеко от Спасской башни. Здесь, под сенью гранитных стен, выстроен подиум для кино- и фотокамер. На него и
