просьбы спрашивать, а не решать, он бы первым движением поставил ее за дверь опасности. Но теперь между ними уже стояло слишком много сказанного.
— Да, — сказал он. — Если хотите.
Ася взяла телефон, ключ от комнаты, папку с распечатками для Ставицкой.
— Хочу.
— Это может быть опасно.
— У нас теперь почти все может быть опасно.
— Справедливо.
Она подошла к двери, но на секунду остановилась и обернулась.
— Дамир.
— Да?
— То, что сейчас случилось... до звонка.
Его взгляд стал другим.
— Да?
— Не позволяйте им украсть это тоже.
Он не ответил сразу.
Потом подошел, взял ее руку и коротко коснулся губами костяшек — так быстро, что это было почти не жестом нежности, а клятвой, которую он не умел произносить иначе.
— Не позволю, — сказал он.
И они вышли из кабинета вместе — уже не только как вынужденные супруги, не только как временные союзники, не только как дети мертвых, которые почти успели.
А как двое живых, у которых враги только что попытались залезть даже в память, спрятанную на флешке из сейфа номер семнадцать.
Глава 23. Флешка с чужой смертью
К Грановскому они ехали молча.
Не потому, что говорить было не о чем. Как раз наоборот: слов было слишком много, и каждое цепляло другое, вытаскивая за собой целую сеть вопросов, страхов и недосказанности. Поцелуй в кабинете все еще стоял между ними, но уже не как мягкое послесловие, а как живой, не до конца защищенный факт, на который сверху, почти сразу, упала новая угроза. Ася сидела рядом с Дамиром на заднем сиденье, смотрела на мокрую дорогу за окном и чувствовала губы так ясно, словно поцелуй продолжался где-то под кожей, хотя руки уже лежали спокойно, телефон молчал, а между ними снова были документы, флешка, чужой доступ и та старая сеть преступления, которая не давала им даже нескольких минут простой человеческой тишины.
Дамир тоже молчал, но его молчание было другим. После звонка Грановского он снова собрался в жесткую, опасную форму: плечи напряжены, взгляд неподвижный, телефон в руке, сообщения короткие, почти рубленые. Но теперь Ася уже видела не только внешнюю сталь. Под ней оставалось то, что случилось в кабинете. Не исчезло. Не было отменено звонком. И, возможно, именно поэтому молчать рядом с ним стало еще труднее: раньше молчание можно было считать частью расследования, частью брака, частью осторожности. Теперь в нем постоянно проступало то, что они оба только что выбрали и не успели даже понять, как с этим жить.
Ася несколько раз хотела сказать: “Я не жалею”. Потом решила не говорить. Это прозвучало бы так, будто она заранее оправдывается перед будущим страхом. Она не жалела. Это было достаточно. Дамир, возможно, тоже не жалел — она помнила его слова, его губы у костяшек ее руки перед выходом, короткое “не позволю”. Не позволю им украсть это. Но враги, как выяснялось, не спрашивали разрешения. Они лезли в дороги, в банки, в семейные фотографии, в флешки мертвых, в сообщения, в доверие, в саму возможность живым не быть только продолжением чужих преступлений.
— О чем думаешь? — спросил Дамир.
Он сказал это тихо, не поворачивая головы. И снова на “ты”. После поцелуя возвращаться к “вы” было бы странно, но это “ты” все равно ударило по-новому: не как случайная близость, а как слово, уже имеющее право существовать.
— Что флешка выбрала очень плохой момент для атаки, — сказала Ася.
Уголок его губ едва дрогнул.
— Технически это не флешка выбрала.
— Знаю. Но злиться на флешку проще.
— На нее можно. Она не обидится.
— А на тебя?
Он повернул голову.
— Тоже можно.
— Я еще не закончила с предыдущей злостью.
— Можешь складывать.
— В папку?
— Лучше с копиями. Оригиналы ненадежны.
Она хотела улыбнуться и почти улыбнулась, но тревога тут же вернулась. Впереди было здание юридической фирмы, где Грановский устроил временный технический штаб. Там лежали копии документов из сейфа, оригиналы под охраной, флешка с папками “Audio”, “Contracts_copy”, “Photos”, “For_D”, “For_Asya”. И теперь кто-то — кто именно? — попытался подключиться к ней извне в момент копирования. Это означало либо старую ловушку, заложенную еще тогда, либо современное вмешательство, либо что-то хуже: кто-то следил за каждым их шагом и ждал, когда мертвые наконец заговорят, чтобы снова заткнуть им рот.
— Если они смогли попытаться вскрыть флешку, значит, знали, что мы ее открываем, — сказала Ася.
— Не обязательно.
— Объясни.
— На носителе мог быть старый механизм защиты. Например, скрытый файл, который при попытке чтения обращается к внешнему адресу, если система подключена к сети. Грановский работал на изолированной машине, но в какой-то момент техник подключил внешний модуль для проверки файловой структуры. Павел говорит, что это было секундное окно. Этого могло хватить, чтобы сработал сигнал.
— Сигнал куда?
— Хороший вопрос.
— Ты уже знаешь ответ?
— Нет. Но хочу.
— И если это было заложено тогда, одиннадцать лет назад?
— Значит, Елена Андреевна или Рустам понимали, что содержимое могут попытаться вскрыть без правильного ключа.
— А если это не защита, а ловушка тех, кто их убил?
Дамир молчал чуть дольше.
— Тогда они были уверены, что материалы однажды всплывут.
Ася закрыла глаза.
Мама написала письмо так, будто понимала: мягкие способы уже не сработали. Рустам подал запрос на совместный доступ. Кто-то следил. Кто-то знал. И, возможно, кто-то все эти годы держал невидимую нить, привязанную к флешке, которая лежала в сейфе номер семнадцать, как мина с отложенным взрывом.
— Папка “For_Asya”, — сказала она. — Она могла быть рассчитана на меня. Если там тоже что-то сработает...
— Мы не откроем ее без подготовки.
— Но откроем.
— Только когда ты скажешь.
Она посмотрела на него.
— После сегодняшнего звонка ты все еще готов спрашивать?
— После сегодняшнего разговора — особенно.
И это было почти хуже нежности. Потому что нежность могла бы растаять от угрозы, а это было решение. Дамир учился. Неровно, поздно, через ошибки, через Милану, через закрытую дверь, но учился. И Ася вдруг поняла, что сама тоже: раньше она услышала бы в его осторожности контроль, а теперь различала усилие не перейти границу.
— Я скажу, — ответила она. — Но не сегодня. Если там что-то личное от мамы, я не хочу читать это на фоне технической атаки и чужих рук в наших документах.
— Хорошо.
— Вот это “хорошо” уже похоже на согласие.
— Прогресс?
— Не обольщайся.
— Поздно.
Они оба замолчали, и на этот раз молчание стало чуть теплее.
Но ненадолго.
Офис Грановского располагался на третьем этаже старого административного здания с таким непримечательным фасадом, что
