каждый его удар или злое слово не достигнут Софи, обойдут её стороной. Однако генерал молча стоял, словно не замечая меня — вторые сутки он носил в себе эту горечь, с которой никак не мог смириться.
— В ваших словах есть доля правды, — сказала я, и голос был чужой, ровный, будто кто-то толкнул меня в спину и заставил говорить. — Она действительно ушла ради меня, так что это я во всём виновата.
«Но только не в том, о чём вы думаете. В том, что не смогла умереть вовремя, и теперь приходится жить чужой жизнью».
Он не повернулся — всё смотрел вдаль, где скала обрывалась в воду, как будто сама земля устала держать этот город и решила свалить его в море.
— Я положил столько сил… — Северино Толедо тяжело вздохнул. — Годы, нервы, чтобы проложить ей ровную дорогу. А она… берёт и сворачивает в канаву. И выбирает… это.
«Это». Я услышала, как звучит это слово в его горле — будто камень, который он не может ни выплюнуть, ни проглотить.
— Вы не сможете прожить за неё, — сказала я. — А если попытаетесь, это будет ваша жизнь, прожитая впустую. Страх — плохой поводырь, он ведёт только в тупик…
— Они совершают ошибки, — горестно прорычал он. — У них нет того опыта, что есть у старших. Мы даём его, преподносим на блюдечке с голубой каёмочкой, но они отказываются его перенимать, выбрасывают на помойку!
— А что может быть доходчивее собственного ожога? — возразила я. — Я вот обожглась. И всё равно тянусь к огню, потому что мне холодно.
— Я не знаю… Я не знаю, кто ты, и знать не хочу. Я лишь хочу быть уверенным, что с моей дочерью всё будет хорошо. Но я не могу быть в этом уверен.
Пауза. Офицер отпил из бокала, поставил его на парапет и понурил голову, а я не могла найти правильных слов — они все казались мне неподходящими.
— Знаете, у меня не осталось вообще ничего, — выдавила я, и слова обожгли горло. — Кроме неё. И я принимаю её всю, потому что другой… не будет. Ни у меня, ни у вас.
Плечи его, бывшие каменной глыбой, дрогнули — всего на миг, но я заметила. Он обернулся и взглянул на меня потухшим взором.
— И отца у неё не будет другого, — закончила я. — Только вы.
Генерал долго молчал, глядя вдаль, а потом заговорил — медленно, будто слова давались ему с трудом:
— И ей, и тебе нужен мужчина, потому что без мужчины женщина перестаёт дарить жизнь.
— Мы и не собираемся дарить жизнь, — вырвалось у меня, и от этих слов в горле встал ком. «Мы будем её удалять», — думала я. — «Как раковую опухоль, удалять тех, кто не заслуживает жить. И что бы ни было между нами, оно не для созидания. Это… просто дренаж для отвода яда, чтобы мы не отравились им изнутри».
Он не обернулся, но я чувствовала, как он слушает. Пытается услышать невысказанное.
— Я не испытываю иллюзий, — призналась я — в первую очередь самой себе. — Наверное, нас с ней занесло, но это не любовь, которую воспевают. Это просто… плот, на который мы успели вылезти, пока не утонули окончательно. А у дружбы вообще много общего с любовью…
«И я даже не знаю, куда этот плот плывёт, но если слезу — то пойду на дно», — подумала я. — «А она? Софи? У неё есть берег, к которому можно вернуться. А у меня — только бездна под ногами».
Я продолжала:
— В моей жизни был человек, которого я искренне любила, но он погиб у меня на глазах. А потом погиб ещё один. А ещё один — перед этим… В тот час мне нужна была рука. Не сердце, не судьба там какая-то, а просто рука, которая не отпустит. Софи протянула её, а я не могла не взять… Просто мы связаны не любовью или романтикой… Мы связаны шрамами.
Больше нечего было добавить — и я замолчала. Молчал и офицер. Подождав с полминуты, я развернулась и открыла дверь, чтобы вернуться в дом. На пороге террасы я услышала тихо, будто не мне, а морю:
— Береги её.
Слова прозвучали тихо, сухо, без эмоций — они были не просьбой, а постановкой задачи. «Береги её». Он будто отдал распоряжение дежурному по караулу, от которого зависит её, а значит — и вся его жизнь.
— Я сделаю всё, что от меня зависит, — пообещала я и тихо вошла в помещение, прикрыв за собой дверь.
Несостоявшийся ужин подошёл к концу, Изабелла шумела водой на кухне, а мне не хотелось бродить по дому в поисках Софи, поэтому я решила выйти на улицу и подождать на свежем воздухе.
Задумчиво уставившись в брусчатку, я отмеряла шаги возле белого кабриолета, а луна кидала на землю свой мертвенный свет, вытягивая и размазывая по асфальту мою худенькую тень. Тень телохранителя. Тень плотника, который не умеет строить дома — только плотики. Тень, которую завтра смоет солнце…
Я не знала, сколько прошло времени, но наконец замок щёлкнул, входная дверь открылась, и на пороге появились Изабелла с дочерью. Обнявшись, они тихо расстались, и Софи направилась в мою сторону. Сделав несколько шагов ей навстречу, я стиснула её и прижала покрепче к себе, а она зарылась лицом в мои волосы.
— Софи, твой отец — хороший человек, — сказала я, поглаживая её по спине. — Он всё понимает правильно.
— Я очень на это надеюсь.
— Едем домой? — предложила я.
— Поехали, — согласилась Софи, отстраняясь от меня. — Нам предстоит много работы.
— Какой ещё работы? Неужели мы не домой?
Софи обогнула кабриолет, открыла дверь и прыгнула за руль. Сунув руку в вырез кофточки, вынула уже знакомый пурпурный компакт-кристалл на цепочке.
— Я вытащила расшифрованные данные, — объявила она. — Теперь надо разобраться, что там такое, и как мы сможем это использовать.
Я смотрела на неё, на этот кристалл, и он сверкал, как ледяная слеза. «А её слёзы?» — билось в висках. — «Они-то у неё настоящие?» Сердце кричало «да», но чёрный, обожжённый опыт шептал: «Слёзы — лучшая маскировка». Я видела влажные дорожки на её щеках — и они были самыми настоящими, но что, если всё это было частью спектакля, чтобы выкрасть данные?
В её глазах сейчас читалась усталая решимость — упрямая, неподдельная. Одно не отменяло другое, в этом была Софи — и в этом, кажется, был весь ужас, потому что теперь я панически боялась усомниться. Что, если маяк, гроза, слово «навсегда»
