парковке круглосуточного супермаркета без единой машины и облокачивается на руль, повернувшись ко мне лицом.
– Инициатива была ее, я просто хотел, чтобы она заткнулась хоть ненадолго, – без капли сожалений или раскаяния объясняет он.
– Ясно, – сухо произношу я.
– Осуждаешь меня или ревнуешь?
Хороший вопрос. То, что Никита никогда не был пай-мальчиком, понятно, но насколько он плох, я всерьез и не задумывалась. Его сила, которая порой так меня восхищает, питается чужими глупостью, слабостью, наивностью. И это пугает, потому что она могла сожрать и меня или еще может в будущем.
– Сравниваешь меня с ними?
– Нет. – Резво мотаю головой, без труда догадавшись, о ком именно он говорит.
– Может, и стоит.
Мои глаза округляются, а Никита остается так же спокоен и собран. Выжидает, наблюдает и дает мне время подумать. Только это ни к чему. Вероятно, я и правда не слишком хорошо его знаю, и все-таки…
– Ты, конечно, психованный, но принципиальный. Разница между тобой и этими моральными уродами точно есть.
– О-о-о, ты научилась видеть полутона? А как же черно-белый мир?
– Посерел. – Мой голос становится настороженным, а пульс взволнованно разгоняется.
– А что, если я еще в процессе становления, Аня? Что, если серый все-таки станет черным?
Он же не всерьез? Это какая-то проверка? Провокация?
– Значит, отправим тебя в дурдом, – медленно отвечаю я.
Никита не реагирует на шутку, становится еще серьезнее.
– И я могу в этом на тебя положиться?
– В чем именно?
– В том, что ты меня туда отправишь или еще куда-нибудь подальше: в тюрьму, в могилу.
Я непонимающе моргаю, так часто, будто ловлю короткое замыкание телесных импульсов.
– Можешь не отвечать прямо сейчас. Миссия ответственная, подумай хорошенько.
Никита выбирается из машины, оставляя меня в полнейшем замешательстве. Полушутка? Полуправда? Что это был за разговор? Легкий стук по стеклу заставляет испуганно вздрогнуть. Никита наклоняется и заглядывает в приоткрытое окно:
– Сосиски или бекон?
– Бекон, – сипло отвечаю я.
На сковороде шкворчит бекон, гудит кофемашина, а за окнами сияет предрассветное небо. Сижу за столом, подперев щеки руками, Никита хозяйничает на кухне. Через несколько минут передо мной опускается тарелка с яичницей и свежими овощами, следом чашка кофе с корицей и сливками.
– Спасибо, – тихо произношу я.
– На здоровье, – говорит Никита, занимая рядом стоящий стул.
Смотрю на завтрак, но ком в горле перебивает аппетит. Разговор, случившийся в машине, все не выходит из головы, а ощущение тревожной шаткости нагнетает обстановку.
– Ешь, – командует Никита, глядя на меня поверх чашки.
– Ты остановился у Расула на базе? – спрашиваю, неторопливо поднимая вилку.
– Да.
– Почему?
– А почему нет?
– У тебя отпуск? – задаю следующий вопрос.
– Отгул.
– То есть ты…
– Аня, поешь сначала, а потом уже допрос устраивай, – строго бросает Никита.
Раздраженно прикрываю глаза и накалываю на вилку кусочек томата. Кладу в рот, жую, глотаю, и желудок болезненно сжимается, ведь в нем уже почти сутки не было ничего, кроме воды. Съедаю все до последней крошки, утоляя физический голод, но от морального все так же настойчиво тянет под ложечкой. Отставляю пустую тарелку и прямо смотрю на Никиту, лениво жующего тост.
– Где ты сейчас работаешь?
– Везде.
– В каком смысле?
– В прямом. Моя работа всегда со мной.
– Я серьезно.
– Я тоже.
Цепляемся взглядами, и, несмотря на усталость, меня немного потряхивает от раздражения.
– Ты сказал, что скоро уедешь, – напоминаю я.
– Так и есть, – сухо подтверждает Никита.
– Когда?
– Что, уже не терпится? – глумливо хмыкает он.
– Ты можешь ответить?!
– Могу.
– Так ответь!
– Когда закончу здесь все дела.
– Что за дела?
– Это тебе знать не обязательно.
Горячо выдыхаю, мотнув головой. Никита встает из-за стола, собирает посуду и относит ее в раковину. Шумит льющаяся вода, а во мне шипит злость, словно разъедающая изнутри кислота.
– Оставь, – говорю с нажимом, – я сама все вымою, а ты можешь идти. По делам, по бабам. Куда хочешь!
Никита не обращает внимания на мои слова, продолжая промывать тарелки. Терплю еще какое-то время, вспоминая все, что произошло за сегодня. «Думаю, теперь мне придется добиваться тебя». «Не соглашайся на меньшее». «Что, если серый все-таки станет черным?» Вскакиваю с места, хлопнув ладонью по столу:
– Я сказала…
– Успокойся, – угрюмо обрывает Никита.
– Успокоиться?! Ты шутишь?!
– Чего ты опять завелась?
– А сам не догадываешься? Что вообще происходит, Никита?! Ты не отвечаешь нормально ни на один мой вопрос!
– Недавно на один ответил, – бросает он, выключая воду, и нервно встряхивает руками над раковиной.
– А-а-а, ну конечно. Рассказывать о том, как ты с кем-то когда-то трахался, это мы можем, а об остальном…
– О каком остальном?! – Он разворачивается, жахнув по мне волной недовольства, но я практически ничего не чувствую.
В животе бурлит гнев, пузырится и комкается, поднимаясь все выше и выше. Мы это уже проходили. Если он и дальше собирается держать меня на расстоянии вытянутой руки, пусть лучше сразу катится.
– Знаешь, Никита, я все время пытаюсь что-то вытащить из тебя, но только сейчас понимаю, – сумасшедшая улыбка отчаяния на грани боли растягивает мои губы, – ты просто пустой. Зато, получается, ты снова прав, ведь все, что я к тебе… все, что я…
Воздуха не хватает. Вспышка гневливой энергии покидает тело, оставляя опустошенной и меня. В кого я вообще влюблена? Во что? В оболочку? В придуманный мной образ?
– Неужели это так трудно? Неужели я не заслуживаю хоть немного… немного доверия? – бормочу сбивчиво.
– Я работаю у Михалыча на базе в горах, – произносит Никита и подступает ближе. – Сюда приехал, потому что намечается веселенькая дележка имущества.
Опасливо приподнимаю подбородок, распахнув глаза. Никита нависает надо мной тучей сдерживаемого негодования, мучительно тяжелой и опасно наэлектризованной.
– Чьего имущества? – тихо уточняю я.
– Мужа моей матери. Он скоро должен коньки отбросить, а его сын собирается оспаривать завещание через суд.
– Это он приходил сегодня в бар?
Никита молча кивает.
– Ты будешь с ним судиться?
– Не я. Меня нет в завещании, но я собираюсь проследить, чтобы все было справедливо.
– Та папка, что ты передал Максу?..
– Его брат – адвокат, – снова кивает Никита, в глазах которого за темной усталостью прячется нечто жуткое.
Отчим умирает, мать и сводный брат планируют судиться. Никита никогда не говорил о семье. Ни разу. И что-то мне подсказывает – вряд ли там безобидная история о родственных связях.
– Полегчало? – едко спрашивает он и обходит меня.
Стою, не шелохнувшись, в ожидании хлопка двери, но вместо этого слышу скрип матраса. Оглядываюсь. Никита, раздевшись до трусов, уже лежит в кровати.
– Ты спросила, почему я остановился у Расула. – Он выдерживает паузу, приставив призрачное лезвие прямо
