можно! И Мелани Ламарр, и Свелен – они же недавние покойники! Это Штромберга призывать озвереешь, да и придет ли? Это азы некромантии, чем древнее покойник, тем труднее его дозваться, но эти-то двое?
Земля на могилах осесть не успела!
Нехорошо тревожить покой умерших?
А живых убивать – хорошо? Если что-то может помочь предотвратить беду, не допустить нового убийства, так пользоваться надо! Пользоваться, а не говорить о всяких глупостях!
– Его в поместье хоронят?
– Нет, на городском кладбище, – рассеянно махнул рукой Якоб.
Там же, где и Мелани Ламарр.
Вот и отлично, некроманту далеко ходить не придется, когда он приедет. Элисон (привыкла она к этому имени, оно ей даже роднее стало, чем Ларисия) пригляделась к начальству.
Вот раньше и не задумалась бы, а сейчас…
И весь он серый, и уставший, и какой-то… как в воду опущенный. В чужую жизнь и душу она не полезет, ни к чему ей такое, а вот чуточку позаботиться о человеке может.
Без всяких задних мыслей.
Просто – по-человечески.
– Рент Якоб, может, кофе сварить? Или давайте чего-нибудь сладкого куплю?
Якоб посмотрел на нее удивленными глазами.
– Кофе?
– Вы в таком состоянии много не наработаете, – пожала плечами девушка. – А потому предлагаю вкусные пирожные, крепкий кофе – и жизнь сразу покажется лучше. Наверное.
Якоб задумался. Ну… а почему – нет? Что его останавливает? Идея-то отличная, и устал он жутко, и в полиции на допросе был, и дома ему жена скандал закатила, и просто – неизвестность впереди. Оставят ли его после такого вообще на работе?
А что он еще-то умеет, кроме магстата? Даже если он маг, так ведь паршивенький, и привык он здесь, и нравится ему, и что уж там! Свелен бюро кое-как держал, а можно бы и получше все сделать, закончился бы испытательный срок… а теперь кто его знает, чем он вообще закончится?
– А давайте, рента Баррет. Сходите за пирожными, если знаете, где вкусные, а я пока кофе сварю, у меня хороший есть. Вы его с чем пьете? С молоком, с сахаром?
– С сахаром, без молока.
– И я тоже. Вот, держите деньги!
– У меня есть.
– Знаю. Но пирожные для начальства должны оплачиваться начальством, – важно поднял палец кверху Якоб.
– А поедаться подчиненными?
– Действуйте, рента, действуйте, проверим сей тезис практикой, – важным голосом произнес Якоб.
И когда подол мелькнул за дверью, вдруг улыбнулся.
Нет-нет, он по-прежнему не думал об Элисон как о женщине. Вот еще не хватало, она вообще не в его вкусе. Цыпленок недощипанный, иначе и не скажешь!
Но Якобу определенно стало легче.
Он не подозревал, что Элисон самую чуточку воздействовала на него. Так-то и с защитой можно, она же не мысли читает, или внушает, или что-то еще правит, она просто добавила ему капельку хорошего настроения. В жизни ведь не бывает все плохо! Всегда можно найти повод для улыбки – да хотя бы вот! Солнышко выглянуло, небо над головой чистое, синее, мирное – мало тебе?
Это уже очень много!
А если еще родные и близкие у тебя есть? Если они здоровы? Если есть работа и крыша над головой?
Это уже счастье. Просто мы его не замечаем, пока не лишимся. А зря.
* * *
Любимая кондитерская была открыта. И в ней отчетливо пахло подгорелыми коржиками. Элисон этот запах преотлично знала. Нравились ей эти нехитрые сладости, нравились.
У Брентов денег особенно не было, да и у нее тоже, а на коржики, такие простенькие, молочные, с ванилином, хватало всегда. Они самые дешевые. И тетя Лина их любила больше всего почему-то.
А сейчас эти коржики подгорали. И Евы, симпатичной хозяйки кондитерской, тоже не было на месте, за прилавком.
– Кхм? – вежливо кашлянула Элисон.
Тишина.
– Рена Кюнхер?
И снова тишина.
И кто бы остался стоять перед прилавком?
Девушка, недолго думая, обогнула его и отправилась на кухню. Мало ли что с человеком случилось?
Могла упасть в обморок, могла удариться обо что-то, могла… да все перечислять – дня не хватит, надо посмотреть и помочь, если что.
Ева Кюнхер не отвечала по уважительной причине. Сидела она на полу, перед плитой, смотрела на противень с подгоревшими коржиками и рыдала так, что грома небесного не услышала бы. Элисон посмотрела на противень, который грозил вот-вот сверзиться на белокурую голову кондитерши, подвинула его подальше и присела рядом. Одной рукой обняла Еву за плечи, второй сдвинула в сторону маленький золотой ключик так, чтобы попал на ткань. Что у нее за день такой?
– Что случилось?
Волна спокойствия и уверенности пошла будто сама собой, Ева начала потихоньку успокаиваться. Похлюпала еще носом да и выдала:
– Похороны. Шандера хоронят, а я даже пойти не могу, не место мне там…
У Элисон челюсть отвисла.
Вот те раз!
Хотя… любовниц у Свелена было что яблок на дереве, не пересчитать. Это Элисон не в его вкусе, а Ева… да, пожалуй. Пышная вся, светловолосая, с шикарными объемами, полновата немного, ну так все на любителя!
Сказать, что его и так отлично зароют, язык не повернулся, поэтому девушка выбрала нейтральное:
– Разве это так важно? Если была любовь?
Ева кивнула.
По розовым щечкам потекли слезы, и без того распухший нос опять зашмыгал.
– Я его любила. Я понимаю, он меня так не любил, а я его правда любила…
– Лучше любить и потерять, чем никогда не любить, – изрекла Элисон мудрость, почерпнутую из какой-то книги. Дана эти романы глотала тоннами, а вот Ларисия так, могла проглядеть, если заснуть не удавалось[10].
– Да, это правда! Он был в моей жизни!
Э, нет! Вот в эту сторону тебе идти не надо! Элисон тут же почувствовала следующую стадию.
Ах, я никогда не буду счастлива ни с кем другим, никто его мне не заменит…
Щаз-з-з-з-з!
Есть мужчины, к которым это относится, есть, и их надо любить и ценить! Но такие, как Свелен? То тут, то там, у одной кустик объел, к другой полетел… козел перелетный!
Это как сама Ларисия. Полгода назад она ни о ком, кроме Эдгара, и подумать не могла, уверена была, что никогда, никто другой… скажи она сейчас такую глупость – сама бы себе не поверила!
Да тьфу на него, Ратель той же породы, что и Свелен! Общей поганой породы! И не мужчины это вовсе, так, двуногое человекообразное мужского пола!
Робин – другой, вот такого, как он, потерять – это трагедия, а Свелен… да тьфу на него четыре раза! И пятый сверху!
– Ну-ка
