женщинам, которые придут ко мне.
– Да, рани?
– Чем ты сейчас занимаешься?
– Я недавно в Айодхье. Все еще ищу службу. Никто не хочет нанимать такую старуху.
Я наклонилась к Каушалье, которая, как я знала, с интересом прислушивалась к этому разговору, хотя лицо у нее было невозмутимое.
– Я в долгу перед тобой за Ашу, – тихо сказал я. – У этой женщины злой язык, но она работящая и свое дело знает прекрасно.
Я чувствовала недоверие старшей рани и надеялась, что она, в свою очередь, понимает, как мне это важно.
Каушалья кивнула.
– Если хочешь, можешь служить у меня, – предложила она Дхантери с тем безупречным ледяным спокойствием, которому я никогда не могла подражать, хотя иногда и пыталась.
Дхантери просияла: она-то пришла, чтобы попытаться хитростью пролезть на службу к третьей рани, а получила место у первой.
Остаток заседания совета я просидела как на иголках, опасаясь, как бы Каушалья, когда мы останемся наедине, не начала допытываться и как бы мне не упасть в ее глазах из-за моих семейных тайн. Но когда мы вернулись во дворец, она только сжала мне руку и прошептала:
– Нам повезло, что мы в Айодхье, правда?
И с этим вопросом было покончено.
– По дороге в твои покои я столкнулась с одной интересной личностью, – сказала Мантхара, и я вздрогнула. Я и не заметила, как она вошла. Руки у нее были скрещены на груди, губы поджаты, морщины вокруг глаз сделались особенно выразительными – как будто я снова стала непослушной девочкой, прогуливающей занятия. Я вспомнило о враждебности, которая всегда чувствовалась между ней и Дхантери, и сдержала стон.
– Она пришла поговорить со мной в Совете женщин. Хотела получить должность, и я сжалилась над ней. Но она будет работать у Каушальи, а не у меня.
Мантхара посмотрела на меня.
– И это все?
Надо же – после стольких лет я все еще имела глупость пытаться скрыть что-то от Мантхары.
– Нет. Она сказала, что моя мать живет в Джанастхане. – Теперь, когда я произнесла эти слова вслух, они вызвали какие-то не поддающиеся определению чувства, и это развязало мне язык. – Зачем она туда уехала? Я всегда думала, что… что она умерла, поэтому мы ничего от нее не слышали. Но узнать такое? Что ей просто было все равно? Это для меня…
Поток слов прервался: я поняла, что сама не знаю, как определить свои чувства.
Маленькая девочка, стоящая в тронном зале своего отца. Одна.
Мантхара, однако, не стала меня утешать.
– А я-то думала, что ты умна, дитя.
– Прости?
– Ты что же, думала, что твой отец позволит ей писать тебе письма или навещать в какие-то важные дни? Думала, она сможет показаться в Косале, после того как муж изгнал ее? У Кекайи не было выбора. Если она еще жива, я уверена, что это гнетет ее каждый день. Она никогда не была бессердечной. Любая женщина хочет видеться со своими детьми. Посмотреть на внуков.
Я тяжело опустилась на пол. В словах Мантхары был резон, и в то же время они звучали как оправдание. В глубине души я все еще чувствовала, что у мамы не могло быть достаточно веского оправдания, чтобы оставить меня и моих братьев.
Мантхара, должно быть, уловила мое недоверие.
– Ну, полно, Кайкейи. Ты не раз видела, как это бывало с другими. Ты знаешь, что это правда.
И она была права. Сколько женщин до меня оказывались в таком же положении? Я же не винила их за то, что они бросили своих мужей и детей. Но тут все было иначе, потому что это случилось со мной. Я была несправедлива, но снова чувствовала себя одинокой двенадцатилетней девочкой, и это тоже было несправедливо! Я еще не стала той, какой хотела быть – идеально беспристрастной. Мне еще многое предстояло сделать. Многому научиться.
Видя по моему лицу, что я начинаю понимать, Мантхара вздохнула.
– Ты храбра, как мужчина, и умна. До сих пор это шло тебе на пользу, но не думай, что так будет всегда. Или что другие будут вести себя так же, как ты. Ты не похожа на других.
– Я не веду себя как мужчина, – возразила я, растянувшись на полу.
Мантхара опустилась на колени рядом и погладила меня по голове.
– Это только тебе так кажется, Кайкейи.
Я закрыла глаза и расслабилась под ласковыми прикосновениями Мантхары.
Глава 17
Совет женщин и Мантри Паришад занимали большую часть моего времени, и я расцветала за этой работой. Мне нравилось входить в Плоскость Связи, в этот серый мир, который был только моим, и расхаживать по нему как хозяйка. Нравилось тщательно формировать и менять связи, нравилось ощущать сладостный трепет победы при каждом успехе. Здесь я могла решать проблемы царства своей властью, разрабатывать стратегию, подталкивать и организовывать Совет так, чтобы он наилучшим образом служил народу. Пожалуй, только одно доставляло мне больше радости – видеть, как растут мои сыновья.
Больше всего хлопот было с моим кровным сыном Бхаратой и Шатругной – сыном Сумитры. Шатругна и Лакшмана были близнецами, и я ожидала, что они станут неразлучны, как когда-то мы с Юдхаджитом. Но, видимо, из-за того, что все мальчики родились почти одновременно, идея близости у них не прижилась. Шатругна и Бхарата то и дело убегали от нянек и воспитателей, и их находили спустя несколько часов, прячущимися в разных уголках дворца. Они притворялись ранеными и нагоняли на всех панику, а потом со смехом поднимались на ноги. Разыгрывали братьев, и был один памятный случай, когда они умудрились проскользнуть мимо всех дворцовых стражников и ворваться в тронный зал в разгар дипломатической встречи.
Все дети должны усвоить, что можно и чего нельзя, а принцы особенно. Сумитра и Каушалья терпеть не могли наказывать детей, не могли заставлять принцев плакать или краснеть от стыда. Поэтому чаще всего это выпадало на мою долю.
Когда дело касалось Шатругны и Бхараты, наказание было простым: я разлучала их до тех пор, пока они не усвоят урок. При рождении Бхараты я поклялась, что никогда не буду манипулировать им с помощью своей магии, и быстро распространила это обещание на остальных детей. Душераздирающая боль, после того как порвалась моя связь с Юдхаджитом, так и не ушла из памяти, хотя через годы мы и свили эту связь заново, возобновив постоянную переписку. С сыновьями я не могла рисковать. И не позволяла себе даже входить в Плоскость,
