Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Яфа ушла на рассвете, когда все ещё спали.
С той ночи мы жили ожиданием её возвращения. Мы приняли её совсем не потому, что она была красива, или не только потому, что была красива. Эта хрупкая веточка оливы оказалась сильнее и отважнее нас. Мысленно мы спрашивали себя: смогли бы вот так, как она, надев чужую личину, находиться среди фанатичных палачей, сатанеющих от крови. Не просто находиться, а осознавать, что в случае провала тебя ждут просто нечеловеческие мучения, когда смерть принимается благодатью, ниспосланной свыше. Хотелось бы сказать: «да, да, конечно», но понимание того, что вовсе не «да, да» и не «конечно» останавливало. И это осознание ставило её на высшую ступень самоотречения, к которому мы, по большому счету, не были готовы.
Мы были вместе, а она была одна. У нас было оружие и мы могли защищаться. Во всяком случае, у нас был шанс не столько выжить, сколько избежать мучений в плену, рванув чеку гранаты, неизменно лежащей в кармашке на груди. Она же была безоружна и такого шанса у неё не было. Война – это всё-таки мужская работа, а она женщина. Хрупкая, нежная, молодая и безумно красивая женщина. Она олицетворяла собою иной мир – мир красоты и покоя, в котором нет войны, нет слёз и горя.
Она приходила редко и всегда неожиданно, когда уж давно истончалась надежда.
– Ребята, вы живы! Как я рада видеть вас!
А война уже забредала в кварталы Дамаска и всё слышнее была не только канонада, но и длинные пулемётные очереди – «бородатые» не считали патроны, и эта «щедрость» множила почти на ноль наши шансы выстоять.
Яфа, обхватив голову руками, твердила:
– Сурия, моя Сурия, как больно моей Сурии… Из её зеленых глаз истекала боль: – Не бросайте мою Сурию…
Мы не клялись, что не бросим. Впрочем, к чему слова, когда эти четверо сумасшедших русских, приехавших сюда по своей воле, олицетворяли Россию, делили с солдатами её Сурии глоток воды и кусок лепёшки, поровну последние патроны и оставляли одну гранату на двоих.
С того дня, точнее, с той самой ночи вялотекущие и однообразные будни трансформировались в бешеный ритм, динамику, сумасшедший бег. Репортажи вылетали автоматной очередью. Мы лезли в самое пекло, лишь бы поскорее выполнить задание или задачу, вернуться на базу и, наскоро приведя себя в порядок, собраться в зале, чтобы дожидаться её, нашу Яфу.
Каждое утро летала по комнате швабра, драя до блеска выложенный каменными плитами пол, вымывалась посуда, скреблись давно затупившимися бритвами щеки и подбородки, наглаживались рубашки и чистилась обувь. И больше не валялись на полу брошенные «броники» и каски, магазины и ВОГи[39].
Так уж случилось, что на все последующие ночи она выбрала мою комнату, и когда оставалась на ночь, то я располагался на диване. Я ощущал какое-то внутреннее превосходство, будто она выбрала меня, прекрасно понимая, что выбрала вовсе не меня, а мою комнату. Выбрала потому, что она была самая безопасная, самая теплая, самая уютная и вообще самая-самая.
Ребята настойчиво поочередно теперь уже мне уступали свои комнаты, но я отказывался. Я спал вполглаза и вполуха, ловя каждый шорох, и остаток ночи становился долгим и изматывающим. Ближе к рассвету в зале появлялась Яфа и спрашивала участливо:
– Ты опять совсем не спал. Бедненький, и всё из-за меня. Так нельзя, ведь вам же работать.
– Да нет, спал, спал, всё хорошо, – убеждал её я, нарочито зевая и потягиваясь.
И словно по команде появлялись ребята, наливали чай и в дорогу совали ей в руки разломанную на части лепешку, провожая её долгим задумчивым взглядом.
Так повторялось всякий раз, но однажды в комнату вошел Фираз и молча положил на стол веточку цветущего жасмина.
– Она больше не придёт. Её убили в Кусейре.
Мы не плакали – мужчинам плакать не полагается. Мы просто вышли во двор и подставили лица дождю.
С тех пор мы больше никогда не собирались в зале, а на ветки растущего в крохотном дворике жасмина повязали ленточки.
Отец солдата
В тот день мы лишь к вечеру выбрались из Дарайи, да и то лишь потому, что сели зарядки в видеокамере и фотоаппарате, словно сговорились. А может, и вправду сговорились – техника устаёт раньше, чем люди. Или это был бунт нашей аппаратуры. Мы чертовски надоели генералу, и он не чаял сбагрить нас в тыл: ну как опять подстрелят кого-нибудь из этих сумасшедших русских, а ему потом отвечай. Мы уходили, а они оставались один на один с непредсказуемой ночью, расстрелянной Дарайей, кишащей «бармалеями», шныряющих, как крысы, по проделанными ими тоннелям и внезапно выныривающих в освобождённых и казалось бы уже зачищенных кварталах. Все эти дни мы были единым целым и казалось, что роднее их нет у нас никого на этой земле. Впрочем, почему казалось? Здесь мы были действительно одной крови. Но сначала он сплавил нас к ополченцам – генерал решил, что там поспокойнее, но ошибся. Впрочем, генералам тоже свойственно ошибаться, тем более если источники хреновые.
Пробирались какими-то улочками среди руин и развалин, перебегали открытые участки, ныряли в черные проломы в стенах, спотыкаясь и тихо матерясь. Впереди боец с автоматом наперевес, следом торопыга-Марат, подгоняя солдата, а потом, чередуясь, Виктор, Вася Павлов и я.
Мы ввалились через пролом в стене в какое-то полутёмное помещение с обломками кирпичей и мебели, обильно припорошенными перемолотой в крошево штукатуркой, с прыгающими на темных стенах отблесками костра и вкруг сидящими ополченцами. Машинально фиксирую: пятеро. Четверо у костра на досках, положенных на камни, пятый в кресле спиной к стене. Грамотно расположился, контролирует и лаз, через который мы пролезли, и пролом в стене напротив, откуда доносились автоматные очереди и разрывы.
Не сразу сообразили, что это ополченцы, а поначалу черт ногу сломит: то ли «бармалеи», то ли еще какие «воины Аллаха», то ли всамделишные садыки[40]. Мы рассыпаемся от лаза веером, уходя с линии возможной атаки. Фираз профессионал – нырнул в
- Сотворение мира: Российская армия на Кавказе и Балканах глазами военного корреспондента - Виктор Литовкин - Военное
- Войска специального назначения Организации Варшавского договора (1917-2000) - Жак Бо - Прочая документальная литература
- Стеснительная гетера и другие истории из мира интриг и интриганов - Виктор Еремин - Прочая документальная литература
- Воспоминания - Елеазар елетинский - Прочая документальная литература
- Путин. Прораб на галерах - Андрей Колесников - Прочая документальная литература
- Тайна без точки - Альбина Коновалова - Военное
- Быт русского народа. Часть 6 - Александр Терещенко - Прочая документальная литература
- Почему Путин боится Сталина - Юрий Мухин - Прочая документальная литература
- Вербовка - Виктор Державин - Биографии и Мемуары / Военное
- Океанский ВМФ товарища Сталина. 1937-1941 годы - Владимир Виленович Шигин - Военное / История