году?
Белая вспоминает сотни вагонов с продовольствием, замерших на железной дороге в ожидании паровозов. Качает головой: не знаю.
Да, понимающе кивает председатель. Нам ведь и не надо много – детей бы накормить. Кто еще в люльке – те быстро умирают, не мучаются. А вот кто на ноги встал – им труднее. Грызут себе пальцы, до костей обгладывают. Тянутся жевать что ни попадя – ремни, веревки, старые лапти – и задыхаются, не умея проглотить. Болеют разным: тифы, цинга, червяки во рту. У кого – язвы по всему телу незаживающие. Ведь и лазарет на селе есть, а без толку: не выздоравливают дети в голод. И взрослые не выздоравливают. Может, закрыть этот лазарет до лета, не расходовать понапрасну дрова?
Белая вновь качает головой: не знаю.
И я не знаю, соглашается председатель. Дрова сейчас на вес золота. Кроме сельсовета и лазарета, топим еще хлев на окраине – там держим спятивших. С голода народ быстро ума лишается. Утром еще был человек с рассуждением, а вечером глядь – уже дурень: воет, на соседей бросается, детей своих съесть грозит. Таких запираем отдельно, чтобы безумием других не заражали. Может, не давать им больше дров? Поберечь для лазарета?
Спасибо вам за разговор, говорит Белая, поднимаясь и кивком приглашая за собой разомлевшую в тепле Яшкину. Мы поедем, нам до ночи еще в соседнюю деревню добираться.
Да, с готовностью мотает председатель головой. Езжайте тотчас, по ночам шастать опасно. Может, и арестованного с собой прихватите? Все одно к Цивильску едете, сдадите там в милицию. Нам его держать негде: в лазарете или сельсовете – боязно, все-таки преступник, а в хлеву со спятившими он и сам боится. Сами не повезем – ради него одного обоз гонять не станем. А из оказий только вы и случились за этот месяц.
Нет, говорит Белая, уже садясь в сани. Преступника не возьмем.
Он и не злобный вовсе, убеждает председатель, наоборот, человек с сердцем. Двух дочек малолетних не мог прокормить – задушил их периной, чтобы не мучились. А до того уже и могилу вырыл, и гроб самодельный заготовил, один на двоих. Схоронил – и с кладбища прямиком сдаваться пришел. Вот какой человек!
Поехали скорее, командует Белая вознице. Поехали же! Ну!
И они едут – через крытые синими сумерками улицы, мимо черных домов, угрюмо глядящих из-под снега. Мутно-рыжие огни сельсовета на пригорке с простертым к ним мельничным крестом виднеются еще долго – даже с края села.
Когда проезжают околицу, из стоящего на отшибе темного строения раздается рев: два голоса воют, низко и страшно, почти в унисон. Хлев со спятившими, понимает Белая. Скоро к их голосам присоединяется третий: этот не воет – рыдает и повторяет одно и то же, на все лады.
«Что он кричит?» – спрашивает Белая у Яшкиной. Та поясняет сонно: «Бейте в набат».
Выезжают в поле. Черные снега простираются вокруг, от горизонта и до горизонта. Белой дыркой в небе зияет луна. Две светлые полосы – едва наезженный санный путь – ведут к следующей деревне.
– Бейте в набат! – надрывается голос. – Бейте! Бейте! Бейте!
Белой хочется немедленно лечь на дно саней – залезть под овчинные подстилки, зарыться в сено, зажмуриться и заткнуть уши, – но пересиливает себя, даже не ежится.
– В наба-а-а-а-а-а-ат! – несется над пустынными полями. – А-а-а-а-а-а-а!..
За неделю были осмотрены еще несколько деревень. Если бы Белая не отмечала в планшете скрупулезно, где они бывали и что видели, то могла бы поклясться, что заезжали в три или четыре. На самом деле – в одиннадцать. Одиннадцать деревень с заковыристыми чувашскими именами – совершенно одинаковые и на первый взгляд, и при более внимательном знакомстве.
Везде – до боли похожие картины: опустелые дома, сбившиеся в одну избу люди. Уродливая худоба или уродливая толщина тел, покорность и безучастность во взглядах. В остывающих чугунках – камни, земля и гнилая трава. Поля – без озимых. Хлева – без животных. Амбары – без еды. Больницы, где не лечат. Школы, где не учат…
К концу недели Белая утратила способность впечатляться: не поражали уже ни обезображенные голодом и болезнями живые, ни закоченевшие на морозе мертвые. Тогда же узнала и причину странной вялости спутницы. Уже на подъезде к Цивильску заметила, что Яшкина ритмично бормочет под нос какие-то слова.
– Молитесь? – спросила угрожающе, глядя в глаза.
– Да, – спокойно ответила та, впервые с начала пути не отводя взгляда. – О сыне и дочери. Сегодня девятый день как отошли…
В уездном Цивильске Белой предстояло отдохнуть сутки – вымыться, выспаться хорошенько, отчитаться перед Москвой, – а затем двинуться дальше, к Чебоксарам. Ей дали лучший номер в лучшей гостинице города, просторный, с собственным (хотя и не топившимся) камином и расписным – в облаках и ангелах – потолком.
Но Белая не могла ни сесть в ванну с горячей водой, заботливо приготовленную горничной, ни упасть в застеленную свежим бельем кровать. Едва войдя в номер, она, даже не скинув шинели, села за стол – да так и просидела всю ночь. Лампу не зажигала, к накрытому здесь же и укутанному салфеткой ужину не притрагивалась. Надо было писать отчет – не слишком длинный и не слишком короткий, без истерики излагающий факты и дающий конструктивные предложения, – но нужные слова не шли.
Впервые в жизни Белая была бессильна: и звонки, и рапорты, и самые отчаянные телеграммы – без пользы. Всех увиденных детей – не накормить и не согреть. Невозможно – даже самым пылким порывом души – растопить укрывающие рельсы снега, расчистив дорогу эшелонам с хлебом. Или оживить локомотивы на паровозных кладбищах. Или воскресить павших в Гражданскую машинистов.
Там, в оставшихся позади деревнях, Белая впервые видела смерть близко. Там, в населенных умирающими школах, больницах, сельсоветах, жизнь только притворялась, что была. На самом же деле приметы обманывали: под личиной жизни уже давно скрывалась смерть. И Белая стояла перед этой смертью – один на один, лицом к лицу, – не представляя, что ей делать дальше и как жить.
Уже на рассвете, измяв и исчеркав полдюжины листов, Белая отправилась на почту, надеясь по дороге привести в порядок мысли и найти подходящие для донесения слова.
Местный почтамт – крошечный одноэтажный домик на углу главной площади, весь утыканный столбами и опутанный проводами, – уже работал. Белая притулилась у единственной конторки и под сочувственными взглядами почтовой служащей еще с полчаса писала и вычеркивала, писала и вычеркивала. Каждый раз, пробегая глазами новый вариант сообщения, безжалостно вымарывала признаки излишней чувствительности: «страшный», «жуткий» или «катастрофический», «погибают» или «мрут как мухи». А в каждом следующем тексте эти слова немыслимым образом выскакивали вновь, словно не Белая водила карандашом по бумаге,
