а кто-то другой, упрямый и несговорчивый. Наконец кое-как составила депешу, протянула почтальонше.
Но отправить послание не успели: дверь с грохотом распахнулась, и в помещение ввалилась дышащая паром лошадиная морда с обросшими инеем ресницами и гривой, а следом, стуча копытами, припорошенный снегом лошадиный круп с раздувающимися боками. На лошади сидел мужик в лохматой шапке: огненно-красные с мороза нос и щеки, вместо бороды – сосульки.
– Куда?! – заверещала служащая.
Но мужик уже спрыгнул на пол, уже выпростал руку из меховой рукавицы – откуда-то в его костлявых пальцах обнаружился револьвер и уставился служащей в бледное от возмущения лицо.
– Рапорт мне в Чебоксар подать, – произнес еле слышно, сиплым от простуды голосом.
– Очереди жди. – Мотнула почтальонша подбородком в сторону Белой.
– У меня важнее. – Мужик щелкнул курком и закашлялся сильно, тыльной стороной прижимая руку с револьвером ко рту.
Почтальонша поморгала коротко – и села покорно за телеграфный аппарат, провела пальцами по барабану с бумажной лентой, готовясь к работе.
– Вчера полагалось отправить, да не сумел я. – Мужик, прокашлявшись, облокотился о почтовый прилавок, небрежным жестом смахнул с бороды на пол тающие сосульки; затем достал из-за пазухи сложенный в несколько раз листок и развернул. – Ты уж постарайся, сделай по-быстрому. На том конце ждать не любят.
И начал читать свистящим от напряжения шепотом.
– Рапорт в чебоксарскую ЧК. Сообщаю, что за последнюю неделю в селе Абеево Цивильской волости умерло девять человек, из них пятеро отравились: ели падаль из могильника – выламывали из мерзлой земли залитые карбо-лом коровьи туши и ели. Мертвые тела сложены к другим трупам, в амбар. Прошу прислать солдат для копания общей могилы. Сами жители копать отказываются ввиду отсутствия сил. Родился один младенец – мертвый. Если считать с ним вместе, то умерло не девять, а десять человек. Прошу дать указания на будущее: причислять ли мертворожденных к умершим? А также: причислять ли к умершим новорожденных, проживших несколько дней или часов? Все время путаемся. Иных происшествий не случилось. Председатель совета Абдулов.
Трещали клавиши телеграфа. Лошадь переступала копытами и шумно дышала, затем принялась лизать лакированную конторку – верно, хотела пить.
– Все? – спросила служащая, отстучав последние слова.
– Все. – Абдулов стянул малахай (под ним обнаружилась шишковатая лысина), прижал к груди и мотнул головой, не то благодаря, не то легонько кланяясь женщинам. Затем нахлобучил шапку, распахнул дверь и вскарабкался в седло. Лошадь нетерпеливо трясла башкой – тянулась на улицу.
– У вас же в Абееве свой телеграф есть, – сказала почтальонша в спину Абдулову.
– Украли вчера, – просипел тот не оборачиваясь, уже из дверного проема. – К вам теперь с рапортами ездить буду.
Дверь захлопнулась. На полу остались мокрые следы – от валенок и копыт.
За окном подвывало – начиналась вьюга.
– А лошадь-то была зачем? – спросила Белая.
– Так оставь ее снаружи – уведут же, глазом не моргни, – дернула плечом почтальонша. – Ну, давайте вашу депешу.
– Нет, я лучше продиктую. – Белая скомкала набросок отчета и спрятала в карман.
Продиктовала быстро, без единой запинки.
– Председателю Деткомиссии – лично в руки. Секретно. Срочно. В связи с катастрофическим – я подчеркиваю, катастрофическим – положением дел в Чувашии прошу вашей санкции на изменение целей экспедиции. А именно: прошу разрешения прервать намеченный маршрут и использовать выданный мне мандат для принятия мер здесь. Предполагаю собрать эвакуационный эшелон, чтобы вывезти на нем из Чувашии в Москву максимальное количество погибающих детей. Далее планирую использовать этот эшелон на регулярной основе для переброски чувашских детей в Москву, Петроград и хлебные губернии – до тех пор, пока голод не будет побежден. Ожидаю вашего одобрения. Детский комиссар Белая.
Одобрение было получено. Целый год Белая жила в поездах, соединявших Чувашию с Москвой. Ее усилиями в чувашских городах было открыто четыре новых детских дома, заработали полтора десятка дополнительных питательных пунктов и одна передвижная столовая – для снабжения отдаленных сел и деревень, эвакуировано почти шесть тысяч голодающих детей.
Ни до марийских, ни до татарских, ни до башкирских сел Белая в тот год так и не доехала. Ни до Самарской губернии, ни до Симбирской, ни до Саратовской или Астраханской.
А в следующем – тысяча девятьсот двадцать третьем году – доехала. Продолжала жить в поездах, которые становились все длиннее и многолюднее. Детей перебрасывала уже не в столицу или Петроград – те трещали от наплыва беженцев, – а в более теплые и сытые края. Эшелон с казанскими детьми был шестнадцатым за последние десять месяцев. И первым – в Туркестан.
* * *
Мясо, мясо, мясо… Деев думал о нем всю ночь. Был готов пойти и купить пару фунтов за серебряные кресты, что с Казани лежали за пазухой, но базаров на станциях не было и в помине. Был готов подсадить в эшелон спекулянта за любую освежеванную тушу – собачью, лисью, барсучью, – но и спекулянтов на чугунке не водилось.
Помахать мандатом и экспроприировать чью-нибудь кобылу-доходягу? Не у кого: повозок вдоль железки тянется тьма, но каждую тащит не скотина – человек.
Помахать револьвером и украсть? Не хватит совести. Да и опять же: у кого?
В стране мяса не было – ни в колхозах, ни у крестьян-единоличников, ни даже у прижимистых кулаков. Калмыцкие степи, когда-то полные овечьих отар, опустели, и коровьи пастбища на полях Приволжья, и холмы Татарии с Башкирией, некогда темные от пасущихся табунов.
Гужевые кони и верблюды, волы и ослы с началом Гражданской были реквизированы для нужд фронта, а после окончания – пущены под нож. Декрет Совета народных комиссаров об обязательной сдаче скота на мясо исполнялся строго: мясные разверстки приходили суровые – и сурово же исполнялись разросшейся основательно продармией. Наряды приходили на всё: баранину, свинину, конину, говядину, козлятину, в охотничьих краях – на медвежатину и оленину, кое-где даже на зайчатину – для владельцев борзых собак (впрочем, эта инициатива провалилась и привела не к исполнению заготплана, а к массовому отстрелу тех собак).
После замены разверстки продналогом стало и вовсе невмоготу, начался голод. Крестьяне громили пункты сбора скота и ссыпные пункты. Болели холерой и тифом, пухли. Жгли дома коммунистов, сельсоветы, выходили на голодные бунты. Ворожили на щедрый приплод и на воскрешение наследника. За кражу куска сала или горсти потрохов могли убить – самосуды стали быстры и жестоки. Пили самогон: умирать пьяными казалось легче. Тихие и робкие начали испускать дух, а бойкие и отчаянные – резать последнюю животину, оставлять хозяйство и пускаться в скитания по стране. «Известия» напечатали статью под заголовком «Какое вкусное и лакомое блюдо суслики!».
Деев бы не отказался от сусликов, но и этих было – не достать. Не было нигде мяса: государство забирало его в первую очередь как самый ценный источник питания, наравне с хлебом. И Дееву
