ли не знать, как строго с продотрядов спрашивают за недостачу мясного плана: нехватку меда или картошки простят, нехватку мяса – никогда.
Дееву ли не знать, как трудно охранять отчужденную скотину: корова не зерно, молча на полу лежать не станет, а непременно будет рваться наружу, к рыдающей за стенами общественного хлева бывшей хозяйке. Поэтому караул порой приходится выставлять двойной: наружный – для отгона людей, внутренний – для удержания животных.
Дееву ли не знать, как сложно перегонять добытые в заготкампанию стада: фуража им – достань; теплый ночлег – обеспечь; по морозу или палящему солнцу – не гони. Оголодавшие свиньи так и норовят отгрызть уши-хвосты овцам или козам, а те – окотиться в неподходящий момент.
Дееву ли всего этого не знать!
Дееву ли не знать…
Дееву ли…
Колотились колеса, гнали состав по волжским лесам. А в голове у Деева колотилась мысль – отчаянная, даже безумная. Похоже, только безумные мысли и посещали его голову в последнее время. Похоже, только безумные мысли и имели нынче цену.
Деев знал, где имеется мясо. И знал также, что добыть его – невозможно.
Дееву ли этого не знать!
Дееву ли не знать…
Дееву ли…
На подъезде к Урмарам он выскочил из штабного на тендерную площадку, прохрустел по угольным кучам к паровозу и забрался в будку локомотива. И так бледно было при этом его лицо, так остры от напряжения скулы, что машинист ни о чем расспрашивать не стал – только подвинулся, уступая место у обзорного окна.
Не доезжая до станции, Деев скомандовал остановку – состав тормознул.
Деев спрыгнул на землю и вручную перевел стрелки, открывая эшелону путь на едва приметный отвилок – в сторону от основного полотна, в лес.
После добычи провизии под Свияжском авторитет начальника вырос, команды его исполнялись быстро и без ворчания. Но столь явное самоволие – дело серьезное, возможно, даже подсудное. «Не сойду с маршрута», – уперся машинист.
А Деев и возражать не стал: забрался в будку, перевел реверс, открыл регулятор – и «гирлянда» сошла на боковую ветку мягко, как по маслу. После вернул стрелки в исходное положение и увел эшелон поглубже в чащу. Машинист лишь мотал сокрушенно головой и крестился – тайком от начальника, отвернувшись к пылающему в топке огню…
– Буг, ты роды принимал? – спросил Деев чуть позже, в лазарете.
– Бывало, – изумленно поднял брови тот.
А изумляться было чему. Начальник эшелона, едва начав разговор, принялся ходить по вагону: не глядя на собеседника, мерил широкими шагами коридор – туда-сюда, туда-сюда – быстро и безостановочно.
«Гирлянда», наоборот, стояла – где-то в глубине леса, окруженная могучими чувашскими соснами. Деревья подступали к вагонам, касались ветвями окон. Дохнул ветер – тяжелые иглы заскребли по стеклам, шишки ударили по крыше.
– Покажи-ка инструмент. – Деев, продолжая шататься меж нар, энергично тер щеки растопыренными пальцами; кажется, все члены его переполняло неудержимое волнение, и он подчинялся этому чувству, не в силах справиться с ним или хотя бы умерить.
Буг бережно достал из-под операционного стола свой фанерный чемодан и подаренный чекистами мешок, а Деев возьми да и вытряхни содержимое обоих на столешницу (фельдшер и охнуть не успел). Разворошил звякающую груду лопаток, ножниц, пилок, металлических груш – вытащил деревянный футляр длиной в полторы ладони, напоминающий букву Г:
– Вот эта штуковина подойдет.
– Это не для родов, – уточнил Буг. – Это катетер.
– Да хоть конфетер-котлетер! – И, засунув отобранный предмет в карман галифе, Деев кивнул фельдшеру повелительно: за мной.
Тот хотел было натянуть белый халат – куда там! – Деев сорвал халат с фельдшерских плеч, зашвырнул подальше; потянул за локоть, вздыхая досадливо: пошевеливайся уже!
– А дезинфекция? Скальпель? – Фельдшер сопротивлялся, пытался собрать хоть что-то в пустой чемодан. – И щипцы не помешают, если роды тяжелые…
– Слушай, Буг! – Деев на миг остановился и поднял на фельдшера глаза – блестящие, как у лихорадочного больного. – Ты заказывал мясо для лежачих? Тогда помогай – без вопросов!
* * *
Только вот без вопросов – не получалось.
– Делать-то что, внучек? – не выдержал Буг, когда они уже довольно долго шагали по усыпанным хвоей шпалам: первым строчил Деев, широко размахивая сжатыми в кулаки руками; в спину ему дышало могучее фельдшерово тело.
Лес вокруг не кончался, а становился гуще и темнее. Ближе к рельсам подступали сосны, тянули к людям растопыренные лапы. Упавшие деревья топорщили в небо корневища, каждое выше человеческого роста (коряжин было много – видно, в эти края местные за дровами не наведывались).
– Молчать, – пояснил Деев на ходу. – Что бы ни случилось – молчать. И рожу корчить посуровее. Рожа нужна такая, чтобы от одного ее вида молоко кисло.
Фельдшер продолжал недоуменно пыхтеть, и Деев добавил для ясности:
– Вспомни, как ты на меня тем утром смотрел, когда лежачих в лазарете обнаружил. Помнишь? Вот так и смотри!
– На кого? – опять не понял Буг, оглядывая пустынную местность – лишь стая ворон голосила хрипло где-то над лесом.
– На всех! – огрызнулся Деев.
Злился не на спутника, а на место это гиблое, где однажды уже бывал и видеть которое не желал бы никогда. Злился на ворон – понимал, отчего вопят. И на себя злился – что тащит доверившегося товарища за собой, как слепого котенка в колодец. Да если бы Деев и захотел – не смог бы рассказать о деталях будущего предприятия, сам представлял их смутно. Знал только: шагают они, казалось бы, по сухому лесу в ясный день, а на самом деле – по топкому болоту темной ночью. Неверный шаг – и сгинут. Но в этот раз Дееву было не справиться одному. А только – вдвоем.
– Вот, – достал он из галифе медицинский футляр и вложил в карман фельдшерских брюк (ткань оттопырилась, обтягивая угловатый предмет, по очертаниям вполне напоминающий револьвер). – При случае распахни тужурку, чтобы конфетер видно было. Небрежно так тронь его ладонью, будто невзначай, по привычке. Только часто не тереби – подумают, что угрожаешь.
– Мы что, на грабеж идем? – Фельдшер ощупывал непривычный предмет на бедре, приноравливаясь к его присутствию.
Говорил ровно, как о погоде спрашивал. Лежачих в вагоне испугался, значит, а на разбой сходить – нет? И Деева охватила благодарность за это спокойствие и готовность к любому поступку. Все же хорошо, что рядом военный человек.
– Место, куда мы идем, ограбить невозможно, – вздохнул в ответ. – Туда целые деревни ходили, да не с конфете-рами, как мы с тобой, а с вилами-обрезами.
– И что?
– А ничего!
Скоро рельсы уперлись в частокол, составленный из высоких строганых стволов. Заточены бревна были остро, карандашами, а пригнаны плотно – ни единой прорехи не светилось в заборе. Только над шпалами, где висели большие двустворчатые ворота, имелась узкая щель – туда могла проскочить кошка, но никак не человек.
Рядом с воротами срублена охранная вышка. Не
