с аккуратной прической и пустым взглядом не слишком охотно обращается ко мне:
– Здравствуйте. К какому врачу вы записаны?
– Добрый день, – вежливо говорю я, – мы не записаны, но у нас пчелиный укус и аллергия.
Она неторопливо рассматривает Аню и щелкает компьютерной мышкой, уставившись в монитор.
– К сожалению, все врачи сейчас ведут прием. Присядьте в зоне ожидания.
– Вы, наверное, не расслышали. У девушки аллергия, ее нужно осмотреть немедленно.
– Аллерголог сейчас занят.
– Значит, вы его сейчас освободите.
– Молодой человек… – недовольно шипит женщина, – еще раз повторяю, как только врач освободится, я вас приглашу. Или поезжайте в приемный покой.
– Никита, – Аня дергает меня за край майки, – давай просто зайдем в аптеку.
Цепляюсь взглядом за цветное пятно на столе рядом с мобильным телефоном в ярко-зеленом чехле. Брелок на ключах в виде крошечной машинки, что точь-в-точь повторяет ту, рядом с которой я припарковался, рисует на моем лице довольный оскал.
– Хорошая у вас машина. Цвет такой… интересный. Новая? – Женщина непонимающе хлопает густо накрашенными ресницами, а я продолжаю: – Жаль, сгорит скоро. Проверьте страховку.
– Вы… вы мне угрожаете?! – сердито вопрошает женщина.
– Именно так. – Смотрю на нее в упор. – До свидания.
Хватаю Аню под локоть и уверенно шагаю к выходу. Три… Два…
– Молодые люди!
Оглядываюсь. Женщина выходит из-за стола, нервно скривив рот.
– Следуйте за мной, – говорит она, провожает нас до одного из кабинетов и, заглянув внутрь, приглашающе открывает дверь шире. – Проходите.
Отпускаю Аню, и она скрывается внутри, бросив на меня одновременно и осуждающий, и восхищенный взгляд.
– У вас ужасные методы заботы о своей девушке, – резюмирует сотрудница клиники.
– Зато действенные.
– Даже не знаю, повезло ей или не очень.
– Она пока тоже не определилась.
– Вам все равно придется заплатить за прием.
– Без проблем.
Покончив с формальностями, занимаю одно из кресел в зоне ожидания и скучающе разглядываю знакомую обстановку, потому что на телевизоре висит потрепанный лист с надписью «не работает». Раньше здесь было полно посетителей, что и предполагало звание лучшей клиники города. Потолки, кстати, казались выше, а коридоры длиннее, но это скорее обусловлено тем, что я сам был ниже и меньше. Сейчас же это место будто на последнем издыхании, в кулере нет воды, персонала особо не видно, даже яркий солнечный свет с трудом пробивается сквозь пыльные стекла окон. Неужели бизнес Николая просел без хозяина? Чем занимаются его хваленые партнеры? Почесываю лоб, желая выскрести из головы эти мысли, и смотрю в сторону коридора, из которого должна появиться Аня. Ну чего так долго? Ей же там не ампутируют палец? Замечаю на себе внимательный взгляд регистраторши с наледью опасения. Боится, что я достану ствол или гранату? Держит руку на тревожной кнопке? Даже жаль, что у меня ничего такого с собой нет. Хоть развлекся бы.
– Никита? – Приглушенный волнением голос проносится по холлу, и тревога включается прямо внутри меня. – Никита! – звучит уже увереннее, почти радостно.
Следом раздается глухой стук каблуков, и ритм этих осторожных шагов до жути мне знаком. Шея немеет: не повернуться, не отвернуться. Поднимаюсь с кресла, но не могу уйти. Это тот уровень слабости, который мне крайне противен, правда где-то очень глубоко я признаю, что был бы рад ослепнуть в эту же секунду. Был бы счастлив никогда не видеть ее и вообще забыть, как выглядит. Забыть, что она существует.
– Здравствуй, мама, – произношу отрешенно, впервые за много лет глядя прямо на нее. В прошлую встречу этого удалось избежать, но тут уже не отвертеться.
Сухая, бледная, тощая. Когда-то густые и блестящие темные волосы собраны в простой пучок на макушке вместо локонов, которые она всегда носила, ведь Коленьке они нравились. Нет Коленьки, нет и локонов. Нет Коленьки, и ее самой почти не осталось. Морщины оплели паутиной лицо и шею, но самое кошмарное – глаза, полные гнетущей скорби, вины и совершенно инертного, гадкого слабоумия.
– Здравствуй, сынок. Я-я-я… я-я-я… – мямлит она, не в силах подобрать слов, и крупные слезы скользят по ее впалым щекам.
Я видел все это десятки, а может, и тысячи раз. Рыдания, крики, истерики, мольбы и нездоровое бормотание о том, что ничего страшного не происходит, а наказания заслуженны. Я все детство наблюдал, как она медленно исчезает каждый день, по собственной воле раз за разом запаивая кандалы на своих руках и ногах. И тогда мне было жаль. Я пытался понять ее, хотел помочь, спасти…
– Слышал, Глеб приехал, – говорю я, вспомнив, почему я вообще вернулся.
– Да. Он приходил к Коле в больницу. Хотел поговорить.
– Коля здесь?
– Нет-нет, – торопливо отвечает мать, едва не задыхаясь, и трясется, как от озноба. – Он в центральной областной, там лучше врачи и есть все необходимое оборудование.
– И как они поговорили? – задаю следующий вопрос, ощущая, что и меня начинает ощутимо колотить.
– Да как-как… Коля никого толком не узнает, даже меня с трудом. И не помнит практически ничего. Врачи… – Мать говорит все тише, все слабее, будто вот-вот упадет в обморок. – Они ничего не могут сделать, счет идет на дни. То, что он очнулся, уже чудо.
Вспышка адской боли разрывает каждый атом, просачивается в каждый шрам, что оставил мне этот ублюдок. Чудо, блять… Ни фига, пробуждение Николая и рядом не стояло с тем, что женщина, которую он истязал и унижал больше десяти лет, все еще готова ради него на все. Готова отдать свою жизнь за него или уже отдала, ведь передо мной ходячий безвольный труп.
– С Глебом больше не разговаривай и в дом его не пускай. На днях я встречусь с адвокатом, а потом познакомлю его с тобой.
– Спасибо, сынок. Спасибо тебе большое, правда. Не представляю, что бы я делала. Когда Глеб начал говорить о суде, я так растерялась. Миша… Дядя Миша Стрелецкий, – уточняет она, но это не обязательно, я хорошо помню этого ушлого любителя покера и анекдотов, – он помогал мне все это время: с оплатами больничных счетов, документами по предприятиям, но вот уже почти полгода, как Коля очнулся, он совсем не выходит на связь. Будто сквозь землю провалился. На мне так много всего, Никита, а борьба за жизнь твоего отца отнимает столько сил. Понимаешь?
В висках что-то неприятно клацает, гнев острыми когтями раздирает грудную клетку. Я даже не знаю, как все это назвать. Какой диагноз ей поставить.
– Может, ты хотел бы его навестить? – с оторванным от реальности упоением спрашивает мать. – Коленька будет рад. Он ведь так тебя любил, как родного. И он обязательно простит тебя, сынок. Да, я в этом
