что моя жизнь обрела настоящий, железобетонный смысл.
После ЗАГСа была традиционная поездка к памятнику павшим воинам. Мы возлагали цветы к Вечному огню, а потом, открыв багажник «Волги», Серов разливал по пластиковым стаканчикам «Советское шампанское». Мы пили его на ветру, закусывая шоколадными конфетами прямо из коробки, смеялись, и фата Лены билась мне в лицо.
А вечером ресторан «Урал» гудел, как турбина реактора.
Свадьба пела и плясала, расколовшись на два совершенно разных, но чудесным образом уживающихся за одним столом мира.
Столы, сдвинутые классической буквой «П», поражали воображение. Закрытый город снабжался по высшей категории, и столы ломились от угощений: хрустальные салатницы с обязательным «Оливье» и «Селедкой под шубой», тарелки с тонко нарезанным финским сервелатом и бужениной, дрожащий студень с хреном, заливная осетрина, шпроты, красная икра в крошечных розетках. Пахло жареным мясом, чесноком, духами «Клима» и дорогим табаком.
По правую руку от нас гуляла родня. Моя мама, специально прилетевшая ради такого случая, то и дело промокала глаза кружевным платочком. Она сидела рядом с Лениными родителями, они тихо о чем-то переговаривались, умиляясь, следили, чтобы ни одна хрустальная рюмка у гостей не пустовала. Это был теплый, шумный, понятный мир простых советских людей.
А вот по левую руку располагался мир другой. Специфический.
Там сидела «контора». Оперативники из местного отдела КГБ. Вроде бы все в гражданском, в нарядных рубашках, шутят, смеются, пьют ледяную «Пшеничную» наравне со всеми. Но я безошибочно считывал эту профессиональную деформацию: их взгляды даже во время тостов автоматически сканировали зал, спины оставались прямыми, а пьянели они как-то слишком контролируемо.
Там же, в центре этого чекистского крыла, восседали Заварзин и Батурин. Местные начальники были в превосходном настроении. Операция с «дезой» для американцев ушла в Москву за подписью Батурина, он уже физически чувствовал тяжесть полковничьих звезд на своих плечах, и сегодня излучал начальственную благодать. Заварзин, сидящий рядом с ним, то и дело подливал коньяк.
Батурин поднялся, постучав вилкой по хрустальному фужеру. Зал послушно, уважительно стих.
— Дорогие молодожены! Виктор, Елена! — Батурин говорил весомо, с той особой правительственной интонацией, с которой зачитывают приказы о поощрении личного состава. — Я хочу поднять этот бокал за создание новой советской семьи. Виктор Сергеевич — человек у нас новый, москвич, но он уже успел доказать делом, в самых… непростых условиях, что значит настоящая офицерская честь и мертвая хватка. Мы тут, на Урале, куем ядерный щит Родины. И этот щит, Леночка, находится в надежных руках таких вот железных парней, как твой муж.
Он многозначительно, с легким прищуром посмотрел на меня, намекая на нашу общую тайну, и широко, по-отечески улыбнулся.
— Желаю вам крепкого тыла, уральского здоровья и побольше детишек! Горько!
— Горько! — тут же радостно подхватил Заварзин, и зал взорвался аплодисментами.
— Горько! Раз… два… три… пять… десять! — хором считали гости, отбивая ритм ладонями по столам.
Я повернулся к Лене. Ее глаза сияли, на щеках играл румянец. Я обнял ее за талию, притянул к себе и поцеловал под счет зала.
Когда гости наконец позволили нам сесть, за дело взялась бойкая тетушка Лены, приехавшая из Нижнего Тагила. Она самовольно возложила на себя обязанности тамады, и ресторанный зал мгновенно погрузился в пучину традиционного советского свадебного интерактива.
Сначала по рядам пустили двое детских ползунков — розовые «на девочку» и голубые «на мальчика». Гости со смехом совали туда трешки, пятерки, а кто побогаче — и красные червонцы. Я с легкой усмешкой наблюдал, как Серов, не моргнув глазом, опустил в голубые ползунки хрустящую фиолетовую двадцатипятирублевую купюру. Тетушка ахнула, оценив щедрость столичного гостя, а чекистское крыло одобрительно загудело. Победил, разумеется, «мальчик».
Потом наступило время подарков. Отдельный столик у стены стремительно обрастал символами советского благополучия. Нам дарили звенящие наборы чехословацкого хрусталя, кофейные сервизы из ГДР с перламутровым отливом, постельное белье и пухлые конверты с открытками.
Отец Лены, Николай Иванович, человек строгий и обычно немногословный, встал с места и смущенно протянул нам синюю книжечку.
— Мы с матерью тут посовещались… В общем, это сберкнижка. Здесь тысяча рублей. На первый взнос за «Жигули» или на хорошую румынскую стенку — сами решите. Стройте свое гнездо, ребята.
Лена ахнула и бросилась обнимать родителей. Для молодой семьи в восемьдесят третьем году это были огромные деньги, солидный и очень правильный фундамент.
Моя мама поднялась следом. Она казалась совсем маленькой и хрупкой среди плечистых уральских гостей. Мама не стала говорить длинных заученных тостов. Она подошла к Лене, тепло обняла ее, а затем достала из сумочки потертую бархатную коробочку.
— Леночка, дочка… — голос мамы чуть дрогнул. — Это бабушкины серьги. Они всю войну, всю эвакуацию с нами прошли. Я их берегла для этого дня. Пусть они теперь хранят вашу семью.
Лена расплакалась по-настоящему, осторожно принимая подарок, а мама тайком промокнула глаза кружевным платочком.
Заварзин, как старший по званию, вручил подарок от отдела КГБ. Это был дефицитный, цветной телевизор «Рубин», который уже ждал нас в служебной квартире. Государство в лице конторы заботилось о своих кадрах.
Через пару часов, когда официальная часть тостов иссякла, а галстуки на мужчинах начали опасно ослабевать, я технично выскользнул из-за стола и вышел на широкий балкон ресторана.
Апрельский вечер дышал прохладой. Внизу, в свете желтых фонарей, поблескивал мокрый асфальт, проезжали редкие машины. Я достал сигарету и чиркнул зажигалкой, наслаждаясь тишиной. Воздух здесь пах весной и фабричным дымом — вечный аромат Свердловска-46.
Дверь скрипнула, и на балкон вышел тесть. Николай Иванович поежился от ветра, достал из кармана мятую пачку «Космоса» и молча закурил. Мы стояли рядом, глядя на темнеющий город.
— Вроде только вчера с разбитыми коленками во дворе бегала, — тихо произнес он, стряхивая пепел.
Голос его потерял обычную заводскую твердость, в нем зазвучала уязвимость.
— А сегодня уже жена. Чужая фамилия, свой дом. Как-то быстро все…
Он глубоко затянулся и посмотрел на меня. Без начальственного тона, без попыток казаться суровым. Просто уставший, растроганный отец.
— Ты пойми, Виктор. У вас там, в вашей конторе, свои законы. Секреты, операции, командировки… Я мужик простой, я в это не лезу. Но Лена у нас одна. Она ведь в тебя верит безоглядно. Для нее твои погоны — дело десятое. Ты для нее все. Ты уж… не обижай ее. Береги. Работа работой, а дом должен быть крепостью.
Вся моя чекистская броня, все словесные заготовки мгновенно испарились. Передо мной стоял человек, который отдавал мне самое дорогое,
