и напор. Будь я более дееспособным, Аня бы уже валялась на спине и я сам сделал бы то, о чем она говорит, но сейчас придется выкручиваться.
– Малышка, встань-ка на колени.
Она выпрямляется по левую руку от меня. Сползаю чуть ниже по подушке, подкладываю под голову еще одну и ловлю обескураженный взгляд. Неужели еще не поняла?
– Залезай, – говорю я, обхватив ее ягодицу и дернув на себя.
– Никита, я не…
– Давай-давай, не выделывайся. И майку задери.
– Но…
– Сначала я. Потом ты.
Аня взволнованно вздыхает, но все-таки перекидывает ногу и упирается коленями по обе стороны от моей головы. Скольжу руками вверх по ее бедрам, наслаждаясь мягкостью кожи, и приподнимаю подбородок. Сдвигаю в сторону ненужную преграду, Аня ощутимо застывает.
– Если тебе интересно, вид у меня пиздатый.
– Рада за тебя, – усмехается она, оценив шутку, но легкий испуг в ее голосе все же коробит.
Ну что за чушь? Разве мы это уже не перебороли? Ей совершенно нечего стыдиться, нечего стесняться. Когда я называю ее своей, это не только про обладание или принадлежность, это еще про ощущение полного принятия в любом из ее проявлений. И если Аня пока не понимает, что все это значит, то скоро точно поймет, ведь все, что я делаю, с недавних пор тесно связано именно с ней. Я сам не так давно это осознал, когда словил себя на мыслях о дальнейших планах, в каждом из которых обязательно есть место для нее.
– Малышка, найди там, за что держаться, и опустись пониже.
– А если ты… задохнешься?
– Не должен. Но в случае чего я тебя ущипну. Ладно?
– Угу… – напряженно отвечает она, так и не двигаясь.
– Долго еще ждать?
– Мне как-то неловко. Особенно когда ты говоришь со мной оттуда.
– Ну так заткни мне рот. Всему тебя учить на…
Договорить возможности нет, но язык использовать приходится. Напрягаю пальцы и запястья, помогая Ане держаться на весу, и припадаю ртом к чувствительному месту. Поначалу малышка кажется немного зажатой, чересчур осторожной, но это не длится долго. Вскоре Аня разделяет со мной контроль, подсказывает, направляет. Мы заодно в этом беспределе, он только наш. Слышу, как Ане хорошо, чувствую, как она плавится и дрожит, вцепившись в подоконник. Вот так и нужно, так и должно быть. Я кайфую от нее, она – от себя с моей помощью. Только этого все равно мало. Не хочу отпускать, не хочу останавливаться. Даже если Аня меня задушит, сдохну я с улыбкой. Вжимаю ее в свое лицо, беру грубо и пью жадно. До дна. До последней капли. До потери рассудка.
– Никита… Никита! – почти верещит Аня, подрываясь, и опускает голову между вытянутых рук, глядя на меня сверху вниз.
Ее поплывший взгляд заводит еще сильнее, как и краснющие губы, раскрывающиеся в восхищенном «о».
– Кончила? – уточняю больше для понта, чем всерьез, ведь и так знаю ответ.
– Угу.
– Еще раз хочешь?
– Может, я развернусь? Ствол в рот, хедшот, и все дела…
Аня расплывается в обольстительной улыбке, и клянусь, у меня перехватывает дыхание, чего в подобных ситуациях не было охренеть как давно. Что это вообще такое? Кто это? Моя Аня? Сам получаю выстрел в голову от смелой откровенности и раскрепощенности. Блять, если такой Никитину узнает кто-то еще, даже не представляю, как мы это переживем. Большая вероятность, что никак. Не переживаем, потому что все это: внутренние шаловливые черти, наивные сопливые пузыри, желания, загаданные на падающие звезды… это только для меня.
– Ты еще и песни цитировать умудряешься? – спрашиваю хмуро, потому что произнесенная Аней строчка кажется знакомой, но сам трек вспомнить не могу. Да я и фамилию свою сейчас с трудом назвал бы, зато ее фамилия отскакивает от зубов: – Никитина, я уже в ахере. Ты бы притормозила, один из нас все-таки ранен.
– Не хочу, – радостно отзывается она. – И тебе не нужно будет сильно напрягаться.
– Зато тебе придется, это тяжело. Может, оставим шестьдесят девятую до лучших времен?
Аня задумывается ненадолго и вдруг выдает непоколебимое:
– Нет, сейчас!
Кажется, у меня от радости может треснуть рожа. Аня больше не ждет ни указаний, ни разрешения: раздевается полностью, стаскивает с меня боксеры и занимает новую позицию, чуть замявшись на исходной. Разгон впечатляет, а вот с удержанием скорости все еще беда, но для этого здесь я. Обхватываю ее бедра, не давая больше ни секунды на раздумья, и дергаю вниз. Малышка опускает голову, следуя моему примеру, и это гребаная пулеметная очередь из ощущений, что пробивают каждый нервный узел. Мыслей нет, в голове вакуум. И в жопу технику, навыки, ожидания и предпочтения, я уже в том состоянии, что Ане было бы достаточно просто подышать рядом с членом, чтобы сделать мне приятно. Но делает она больше, гораздо больше, и это в совокупности со всем остальным уже запредельно. Запах, вкус, звуки, вид из полуприкрытых век, ощущение ее мягких губ и языка. Все пять органов чувств задействованы, поэтому открывается шестое. То самое, после которого ты уже не будешь прежним. И я концентрируюсь лишь на нем… на ней… На той, что навела лютый бардак в моей жизни, раскидала приоритеты, разметала цели и перепутала принципы.
Пальцы сжимают кожу до боли в суставах, дышать тяжело, но остановиться нереально: ни мне, ни Ане, вошедшей в кураж. Терпение на исходе, вот-вот, но я не в том положении, чтобы произнести хоть слово, а мой хедшот не заставляет себя ждать. Сокращения мышц, всхлипы, конвульсии перед возрождением и звенящая тишина в несколько секунд. Аня сползает с меня, валится на бок, затем переворачивается на спину. Лежим, как картинки на игральных картах. Вытираю рот и подбородок, второй рукой нащупываю ногу Ани и глажу от колена к щиколотке.
– Есть шестьсот шестьдесят шестая поза?
– Я похож на знатока Камасутры?
– Вообще-то похож.
– Давай мы сначала с первой сотней разберемся.
– Давай.
Улыбка в ее голосе успокаивает меня и заряжает.
Сажусь на постели, лишь немного поморщившись от боли в лопатках и позвоночнике. Аня вскакивает следом, обеспокоенно вытаращившись:
– Что случилось? Что-то болит?
– Нет, просто голова твоя далековато, – отвечаю я и тянусь за поцелуем, только малышка дергается назад.
– Я же только что…
– Ой, блять, Аня! Людоедки меня не пугают! – Обхватываю ее за шею и притягиваю к себе, чтобы впиться поцелуем в припухшие губы.
Глава 20
POV Никита
Паркуюсь у знакомой кирпичной многоэтажки. Послеобеденная июльская жара разогнала жильцов по квартирам, только плешивый рыжий
