Кайли.
– Боже мой! – Она со стуком опускает бокал с шампанским на стол. – Почему же вы не в нем? Вам бы все обзавидовались!
Господи, какая чушь. Уж без потребности в общественном одобрении я точно смогу существовать – а вот как долго, вопрос к монстру справа от меня.
– Мне достаточно знать, что он у меня есть. К слову, энергетика у него и впрямь тяжелая.
– Я бы его не снимала, – восторженно выдыхает Моррис.
– Моей жене сложно угодить, – Зенон назло мне любезничает в ответ.
А у меня голос отняло, как у чертовой русалки. За любовь к гребаному принцу, который впервые за вечер соблаговоляет посмотреть мне прямо в глаза.
В карамельной, родной радужке, выученной до микрочастиц, я пытаюсь найти спрятанное чувство, любую эмоцию, которая скажет мне: «Да, Рио, я все еще здесь, все еще готов бороться». Но я не вижу ничего, кроме тактичного, будто вынужденного интереса, который быстро обрывается, стоит только его пассии попросить шампанского.
Агония. Она начинается откуда-то снизу, лижет ступни, словно пробует, а затем впивается острыми клыками. Прокусывает кожу, попадает в кровь и несется по венам. Ласкает плечи и, взлетев по горлу, застывает в измученной мыслями голове. Мутирует в свою самую уродливую форму. Отчаяние.
Если бы мое сердце умело плакать, оно захлебнулось бы кровью.
– Кристофер, что за история произошла с твоим фондом? – интересуется кто-то из мужчин, сидящих в дальнем конце стола.
– Я открыл хедж-фонд, ориентированный на криптовалюты. Планировал использовать уникальный алгоритм для получения прибыли. Нашел инвесторов. Все шло прекрасно, а потом… – удрученно вздыхает Хариссон. – Непредвиденная волатильность14[1] рынка. Фонд обанкротился, инвесторы потеряли все.
– Много потеряли? – интересуется Энтони Фелдман, протягивая руку к бокалу с красным вином.
– Много, – вздыхает Крис и косится на друга. – Эван больше всех.
Алекс внезапно обрывает разговор с мужчиной, сидящим рядом, и поворачивается к Лейквуду.
– Ты вложился?
– Отец отдал мне поместье, которое еще много лет назад завещал мне дед, – не реагируя на резкий тон Миллера, спокойно отвечает Эван. – Я решил инвестировать. Потенциал масштаба был колоссальный. Но увы.
– Прости, друг, бизнес – это всегда риск, – сокрушается Крис.
Алекс чуть прищуривается, по какой-то причине выглядит недовольным, но развивать тему не спешит.
– Знаешь, Эван, ты превосходно разбираешься в чужом пиаре. Но гнаться за своей собственной славой – все равно что лучшему тренеру мира захотеть стать чемпионом, – философски изрекает муж. – Это не рост, а лишь смена ролей. Не всегда обдуманно и имеет смысл. Зачастую успех строится на четком осознании, где твое место в этой жизни.
«Твоё место – в служении нам, великим королям», – так и слышится подтекстом в этой полуофициальной речи. Все еще не успокоился, все еще хочет задеть. Хотя о чем я… Зенон не скоро успокоится.
– Я тоже думал об этом, мистер Фелдман, – Лейквуд вежливо улыбается, будто и вовсе не чувствует второго дна. – Стоило инвестировать в более надежные активы, например, в искусство.
– Ты хотел что-то приобрести? – снисходительно любопытствует муж.
– Картину «Битва при Ватерлоо».
– Наполеон? Почему её?
– В нашей прослойке общества одна из главных отрав – честолюбие. Я им тоже грешу. Хочу повесить на стену и помнить, к чему оно приводит, – на губах Эвана – светская улыбка, не затрагивающая глаз. Тон деликатный, но фонящий чем-то специфичным. – Наполеон был великим человеком, но свою главную битву при Ватерлоо он проиграл, потому что недооценил противника. Его погубила не слабая военная стратегия, а тщеславие.
Потягивая вино, муж разглядывает Лейквуда через прищур – с холодным, безжалостным интересом, с каким коллекционер взирает на вещь, не дотянувшую до идеала.
– Ты это из какого паблика украл? – разбавляет обстановку Харрисон.
– «Хозяин тапочек и Вселенной».
Крис коротко хохочет.
– Я так и знал.
– Если бы Наполеон не тупил и сделал бы… – начинает один из представителей Feldman Group, и другие мужчины с энтузиазмом подхватывают тему великих полководцев, которые, конечно же, были не столь высоко осведомлены в военной стратегии, как знатоки, присутствующие за столом.
Не вникая в суть, обхватываю пальцами ножку бокала. Прижимаю к губам стекло, охлаждённое конденсатом. Пью. Пью и смотрю, как Кайли прижимается к Эвану, как касается его плеча, как кончики её волос сеткой ложатся на ткань его пиджака. Как она открыто вторгается в его пространство, портя его потрясающий природный запах своим парфюмом. И самое поганое – в их действиях нет чего-то развратного. В них – заботливая нежность, которая во мне откликается больным безумием. Хочется по-детски залезть под стол и в тайне ото всех разрыдаться. Душа отказывается принимать очевидное, а разум уже всё понял, просто тормозит процесс, замедляя восприимчивость реальности, в которой больше не будет Эвана Лейквуда.
Сейчас я слабая, высушенная и безропотная. Но я соберусь. Я обязательно соберусь и тогда…
В мою кисть больно вонзаются ногти мужа. Я дёргаюсь, инстинктивно пытаясь вырваться, но в следующее мгновение замираю. Что-то не так. Совсем не так.
Зенон… Его лицо землисто-бледное, а на шее, из-под воротника, проступают светло-розовые пятна. Он отпускает мою руку и хватается за голову.
– Зен… – осторожно зову я. – Что случилось?
– Болит…
– Брат, в чём дело? – Энтони хмурится. Разговоры стихают. Все взгляды устремляются на нас.
Муж начинает тянуть галстук и хрипеть.
– Дайте воды! – обеспокоенно просит кто-то, и через несколько секунд к столу подлетает официант со стаканом.
Зенон делает пару глотков и обмякает на спинке стула. Двигается странно. Словно замедленно.
– Зен, скажи, что болит? Давление? – Энтони встаёт за его спиной, кладёт руки ему на плечи. – Поперхнулся?
– Мн… хор… то… но…
– Что? Я не понимаю.
– Вызывайте скорую! – Миллер молниеносно оказывается на ногах. – Сейчас же!
Лейквуд тут же достает сотовый и, набрав 911, четко и по делу описывает ситуацию.
Подбегает Лаи и подхватывает Зенона, который начинает валиться набок, бессвязно бормоча. По его подбородку стекает слюна, а в его глазах – застывший ужас.
Мне не страшно, мне злорадно. Мелькает мысль: «Пусть сдохнет». А следом – осознание: я в окружении кучи людей и должна быть беспокойной женой. Рывком встаю и начинаю разыгрывать лихорадочную суету. Картинно всхлипывая, кружу вокруг мужа, которому Мансури проверяет зрачки. А, проверив, вскидывает голову и грубо командует:
–
