в стиле будуар. И мне даже страшно представить, что подумает Миллер, ради которого, собственно, и затевается весь этот опасный трюк, когда узнает, что его благоверная позировала перед другим мужиком в чулках и корсете. Выяснив у Вив, какие цветы она хотела бы видеть на своих похоронах, я выполнил обещание, придя к соглашению с пафосным придурком, которого за десять минут разговора мне трижды хотелось послать на хер.
Развалившись на диване, включаю ноутбук и жду загрузки. Первой появляется дата – двадцать пятое июля. Вчера был день рождения Ливи, на который меня бессовестно и вполне ожидаемо не пригласили. Что ж, я в норме и совсем не в обиде. Более того, я щедро готов выделить Ариэль время для размышлений. Пусть все обдумает, взвесит и примет верное решение.
В их отношениях с Зеноном совершенно точно что-то не так. Рио напрягалась, нервно бегала глазами и явно хотела казаться сильной и неуязвимой. Ей удалось это лишь наполовину. Она недоговаривала. Я это видел, чувствовал интуитивно.
Я допускаю, что Фелдман не отпустит Бейкер добровольно. Для такой самовлюбленной скотины, как он, подобное великодушие – мощный удар по гордости. Он может лишить Рио работы, оставить без денег и давить опекой над Ливи. Первые два пункта легко решаемы. Последний – потерял свою актуальность вчера. По сути, если все именно так, как говорит Рио, у нее больше нет причин оставаться с Зеноном. Она может развестись. Переехать в Нью-Йорк, устроиться в юридическую компанию или сразу окунуться в адвокатуру. Я помогу, как и обещал. А после…
Я пока не готов думать о том, что будет после. Между нами все слишком зыбко, нестабильно. Прежде чем замахиваться на серьезное будущее, нужно полностью синхронизироваться в настоящем. С Ариэль всегда было непросто, а сейчас стало в разы сложнее. Я могу вести себя как кретин. Но кретин я внимательный. И, раскрыв ей свои самые сокровенные тайны, я не остался равнодушным к тому, что в ответ она не раскрыла свои.
Дважды кликаю на ярлык почтового ящика и поочерёдно открываю макеты баннеров для приюта, присланные моим помощником Натаном. Листаю. Первый – нет. Второй – тоже. Третий и четвертый просматриваю вскользь. Не цепляет. Совсем. Дети милые, но у них не взгляды, а сигналы бедствия. Придите, помогите, пожалейте.
Постоянная демонстрация ребенка как несчастного сироты со временем приедается и вызывает отторжение. Искренние порывы – это прекрасно, но помимо заботы и поддержки мои цели несут в себе еще и бизнес-расчет.
Скрытая философия корпорации Миллера – это сила, прорыв, совершенствование. И потому мне необходим огонь в глазах, стремление и потенциал. Я не собираюсь использовать ребенка как реквизит жертвы. Я хочу показать: смотрите, какой он крутой! У него есть таланты и мечты. При такой подаче зритель задерживает взгляд, восхищается, верит в лучшее и жаждет быть причастным к детскому успеху.
И этот огонь я видел в кудряшке. Именно в нем. Мне нужен он!
С этим железным убеждением набираю номер старухи и требую Эштона к телефону. В прошлый раз я был не в себе, и карге удалось отстоять свою точку зрения. Сегодня же все ее жалкие возражения я пресекаю на корню.
Спустя целых пятнадцать минут в трубке звучит тихое «Алло». Да так неуверенно, что вся моя идея с огнем мгновенно попадает под сомнение.
– Привет, кудряшка.
Мальчишка учащенно дышит, со свистом. Словно забит нос. Простыл?
– Эван?
– Эван, – подтверждаю я, довольный тем, что меня признали. – Окажешь мне услугу?
– Какую?
– На неделе приедет отличный парень и сделает пару твоих фотографий.
– Я не хочу!
А вот и характер. Больше никаких жалостливых нот, уверенное отрицание. Идеально.
– Почему не хочешь? – Знаю, что дело в недавнем инциденте, связанным с кудрями, но хочу, чтобы сказал сам.
– Я некрасивый!
– Ты самый красивый ребенок, которого я когда-либо видел, и это не изменится, даже если тебя побреют налысо.
Мальчишка молчит, видимо, ошарашенный моим откровением.
– Ты врешь!
– И зачем мне это надо? Видел, сколько вокруг тебя детей, а я прошу именно тебя.
– Почему?
– Что «почему»?
– Почему ты просишь именно меня?
И это охренеть какой сложный вопрос. Моя циничная половина орет, что это будет гениальный рекламный трюк, другая противится, видит в этом нечто более ценное. А следом подключается третья, самая изворотливая.
– Мы же уже выяснили, что ты особенный.
– Я обычный, – несогласно бубнит в ответ.
– Обычные не осмелятся налепить мне жвачку на пиджак, – усмехаюсь я.
– Она сама вылетела! – с опаской восклицает Эш. Смешной такой.
– Я прощу тебе эту вопиющую случайность, если ты пару раз улыбнешься фотографу. Считаю это справедливым. Что скажешь?
Безобидный шантаж – не грех. Но мальчишка так не считает: он раздражённо пыхтит, и будто скребёт ногтями по динамику, вгоняя этот скрежет мне в ухо.
– Ладно.
Это «ладно» звучит примерно так: «В следующий раз я запульну жвачку в твои волосы».
– Спасибо, кудряшка.
– Ты приедешь?
Весьма неожиданно.
– Если ты хочешь, я приеду.
В долгом молчании я кожей ощущаю, как Эштону тяжело выразить своё желание словами.
– Хочу.
– Значит, приеду, – ободряюще обещаю я и удивлённо пялюсь в сторону холла, из которого неожиданно доносится звонок. – На следующей неделе, договорились? – Встав с дивана, направляюсь к двери.
Мальчишка бурчит “пока” и сбрасывает вызов. Не успеваю понять, прозвучала ли в его голосе обида, потому что гость, которого я вижу через глазок, вызывает огромное удивление, застилающее все остальные мысли.
Распахнув дверь, упираюсь взглядом в Реймонда.
– Могу войти? – Его голос, поза и застывшие черты лица выдают неестественное, почти натянутое спокойствие.
Сторонюсь, пропуская брата внутрь, и весь путь до гостиной не слышу за спиной его шагов. Реми поразительно бесшумен. Это не волнует, лишь наводит на определённые суждения об уровне его профессиональной подготовки.
Сажусь на диван и машу брату рукой, предлагая занять любое комфортное для него место. Комфортным оказывается стул за барной стойкой – дистанция, которую он устанавливает лично. Реймонд продолжительно разглядывает свои сцепленные в замок пальцы, после чего набирает в грудь побольше воздуха и поднимает взгляд на меня.
– Я хочу поговорить.
– Я догадался.
Мнётся. И это непривычно. Рем всегда был более закрытым, чем я, но стеснительным – никогда. Спорить до кровавой пены у рта – его кредо.
– Почему ты ушёл, Эван?
По правде сказать, я
