в горниле символизма. Его особый характер следует уточнить. На первый взгляд, Estoire – лишь связь аллегорий, к тому же зачастую избитых и детски наивных; по суровому приговору критиков, роман беден вымыслом. Не в том суть. Это лишь злоупотребление методом в угоду времени, ошибки вкуса (и то в оценке наших дней), неверное слово, частность. Следует, пройдя мимо недостатков внешности, заглянуть в глубь. И тогда под неровной поверхностью вскроется мякоть дивного плода, а порой и подлинные сокровища вдохновенного воображения. Подлинно религиозное вдохновение взывает к жизни символизм структурный, который и делается здесь центром всего. В его ритме, по его законам течет своя, тайная жизнь. Это типология, которую можно назвать онтологической, для четкого отличия от психологической[825].
Иными словами, согласно Лот-Бородиной, символизм имеет типологический, эволюционный, динамический, полиморфный и структурный характер: одно значение служит основанием для развития другого, наслаивающегося на него, но никак не превращающего его в нечто совершенно иное. С этой точки зрения трансмутация этических, социальных и религиозных ценностей от одной цивилизации к другой невозможна[826]. В результате для Лот-Бородиной
роман, выросший из христианской легенды, читается как теологический трактат и теологическая концепция на языке образов, которые объясняются с точки зрения не их происхождения (генезис – диахрония), а аллегорического смысла в данном контексте (типология – синхрония). Лот-Бородина, таким образом, подходит к словесности не как филолог, а как богослов. <…> В этом отношении она оказалась среди пионеров, противопоставив идеологизированно мифологическому чтению идеологизированно теологическое, которые объединены, однако, тем, что природа поэзии и закономерности исторического движения поэтических форм (историческая поэтика) оставлены в стороне[827].
Особо стоит вспомнить о полемике по поводу легенды о св. Граале, возникшей между Лот-Бородиной и вышеупомянутым членом Русской академической группы Е.В. Аничковым. В своей статье «Святой Грааль и евхаристические обряды» (1929), как и в других публикациях[828], позднее вошедших в его монографию об итальянском цистерцианском монахе и реформаторе Церкви Иоахиме Флорском[829] «Иоахим Флорский и дух куртуазной эпохи» (1931)[830], Аничков искажал мысль своего учителя А. Н. Веселовского и не отличал раннехристианской агапы от Евхаристии. По его мнению, «то, что лакеи и горничные, а не священники несут богослужебные предметы в романах Грааля, мне кажется единственной причиной, которая не позволила медиевистам, разбирающимся в истории христианства, признать в процессии Святого Грааля торжественный ход греческого обряда»[831]. Лот-Бородина была крайне возмущена этой интерпретацией. В целом ее возмутила хитроумная стыковка Аничковым православия с манихейством. В том же журнале «Романия» она опубликовала цикл критических текстов-отповедей, озаглавленных «Вокруг Святого Грааля»[832], обращаясь к основополагающим, самым ранним романам цикла Грааля, созданным Кретьеном де Труа и Робером де Бороном[833]. Она писала Г. Флоровскому:
Первая моя статья против Аничкова печатается в специальном] журнале Romania, вторую спешно заканчиваю (Sur les rites eucharistiques dans les <…> Graal), по-моему, очень интересно, но немножко длинно (40 печ[атных] стр[аниц] б[ольшого] формата minimum). Сейчас я в переписке по этому поводу с Dom Cabrol[834].
Полемические статьи Лот-Бородиной переплетались с репликами Аничкова, критиковавшего свою собеседницу за то, что она «не допускает мысли, что можно интерпретировать службу Грааля у Роберта де Борона как евхаристическое агапе»[835]. Приведем здесь главные аргументы Лот-Бородиной. Прежде всего, как уже отмечалось, она опровергала точку зрения, согласно которой на формирование легенды о святом Граале повлияли апокрифические и манихейские тексты (такие как «Acta Thomae»).
Что касается предполагаемого автором наследия катаров в Артуриане, мы <…> отказываемся принять в доказательство список сект, отрицающих обязанность религиозного брака <…>. Г-н Аничков не просто принимает здесь во внимание катаров, но делает свое причудливое толкование еще причудливей, предполагая вездесущность этой религии не только в средневековой жизни и литературе, но и в самом древнем христианстве[836].
Лот-Бородина также отрицала интерпретацию Аничковым Иоахима Флорского как неосознанно близкого еретикам-катарам[837], восклицая: «Так что же общего между этим иудейского корня полетом миллениаризма, постоянно возрождающимся в сердце Церкви, между этим нескончаемым творением Божественной энергии, достигающей сверкающего видения небесного Иерусалима [у Иоахима], – и трезвым манихейством, статичным, замкнутым на сплошном становлении, на одном чаянии свершения “там”, упрямо отвергающим подлинную традицию христианства?»[838] Учение Иоахима Флорского нельзя отождествлять с так называемыми иоахимитами, – заключала автор.
При этом Лот-Бородина, сходясь в данном пункте с Аничковым, видела
историю Грааля не эхом древнего христианского предания, как считал Веселовский, а исключительно продуктом западноевропейского Средневековья. То есть их дискуссия – это битва не за Грааль, а за религиозный дух Западной Европы. Такое впечатление, что, отвергая все византийские влияния в Граале, Лот-Бородина выводит всю восточно-христианскую ортодоксию из-под удара Аничкова – то есть попытки вовлечь ее в масонский (=катарско-манихейский) синтез современной европейской духовности[839].
Во-вторых, «мадам Лот» критиковала своего бывшего профессора, коллегу и соотечественника, «романиста и слависта» Аничкова за его невежество в области литургики и особенно истории литургии. Согласно его прочтению, Кретьен де Труа находился под влиянием греко-византийского литургического духа: процессия в замке Короля-рыбака – это всего лишь «слегка отретушированная реплика Великого входа (Mégalè eisodos) в византийском обряде», а «знаменитое копье» есть не что иное, как «hagia longhè, которое по сей день служит во всей Церкви для отрезания евхаристического хлеба»[840]. Лот-Бородина отмечала, что катары или альбигойцы XII и XIII вв. отрицали и высмеивали христианские таинства, поэтому ни о какой параллели между совершаемыми ими обрядами и Евхаристией как реальном присутствии Христа говорить не приходится. «Мы не можем признать в ритуале Грааля точный образ таинства жертвы, торжественно установленного божественным Господином: это только “благословение”»[841]. Описанную в романе Кретьена церемонию («кортеж») Лот-Бородина считала не литургической по своей сути, а поэтическим символом Евхаристии[842]. Аничков ошибочно полагал, что галликанская месса сформировалась под влиянием византийской литургии, что Лот-Бородина отрицала, опираясь на исследования специалистов (в частности, видного историка христианского богослужения, вышеупомянутого о. Фернана Каброля). «Никогда, никогда, Рим не практиковал два обряда»[843], – подчеркивала она, упрекая своего оппонента в незнании ни восточной, ни западной литургии, хотя много позже – как мы увидим – признавала, что на формирование легенды о Граале в определенной степени византийское наследие все же повлияло[844].
Высылая вторую статью, критикующую позицию Аничкова, редактору журнала «Романия», Лот-Бородина писала, что тот «заслуживает небольшого урока»[845], а после публикации сообщала Г. Флоровскому: «Общее впечатление, что он посрамлен окончательно»[846]. В этих
