задуманное путешествие сорвётся полностью. Ничего не было сейчас важнее, чем шанс уехать из Зальцбурга. Пусть отец предпринимает всё, что угодно, не важно что, лишь бы только выбраться отсюда!
В конце концов, подходящий план был выработан. Вольфганг не мог поехать один, об этом не могло быть и речи. Юноша ни разу в жизни не провел и суток вне общества своего отца. Его нельзя выбросить в этот мир, как какого-нибудь бродягу. Решение было принято, наконец, оно напрашивалось само собой: ехать должна мать. От нее не будет никакой пользы в тонких делах дипломатии, относящихся к получению постоянной должности. Но отец мог бы руководить при помощи писем. Он будет писать ежедневно, а Вольфганг обязан посылать ему каждое утро ежедневные отчеты. «И мать – она составит тебе компанию, Вольфганг, она устроит, чтобы тебе было удобно, и ты был всем доволен, так что ты будешь чувствовать себя совсем как дома! (О Боже, помоги ей уберечь его от невзгод! Пусть следит за ним каждое мгновение. Пусть никогда не выпускает из виду!)»
Вольфганг не возражал. У него еще не было необузданной тяги к одиночеству и независимости. Гораздо больше он рвался покинуть Зальцбург – и лучше вместе с матерью, чем вовсе отказаться от этой мечты. К тому же он обожал свою матушку, и в то время как приступы внезапного страха время от времени охватывали его, он еще не мог понимать всей силы необоримого стремления человека к свободе. Он даже не вдыхал аромата независимости, не испил и капли волнующего вина из этой чаши. Но он уже был ближе к ней, чем когда-либо раньше. Да и мама оставалась бы при нем не долее, чем он нашел бы себе место и обосновался там. Тогда она вернется домой, а он приступит к работе – как светский человек и как художник.
Мать так горевала из-за необходимости покинуть дом, что едва могла собраться и упаковать вещи. Она не выносила долгие, скучные поездки, когда дети были малы, ненавидела все эти огорчения, перемены и неудобства. Она не выносила протестантскую Германию, через которую им предстояло проехать, с ее языческим народом и мясными блюдами, которые ей подсовывали по пятницам. Но она была хорошей женой и матерью прежде всего остального, и она исполняла свой долг, даже когда слезы застилали ей глаза. Вместе с Наннерлью она посетила мессу и горячо помолилась за всех своих, за успехи Вольфганга, за утешение мужа и дочери. Тем временем Леопольд бегал по округе, собирая деньги и готовя наряд, достойный молодого художника, вступающего на новое поприще, что со временем должно привести к триумфу. Нужны отличная, хорошо устроенная дорожная карета и аккуратный багаж, красивая одежда, самый лучший клавир. Леопольд пошел на тяжелые финансовые жертвы, и, хотя Вольфганг постоянно остро осознавал их, у него никогда не было повода сомневаться в привязанности отца.
Они отправились в путь 23 сентября 1777 года, и мать тонула в слезах и жалась на подушках в углу раскачивавшейся кареты. Но Вольфганг, пережив боль расставания, тут же выпрямился и стал смотреть в окно на удаляющиеся вершины и шпили Зальцбурга. Ему было жаль оставлять отца, «крайне ослабевшего и подавленного», и Наннерль, рыдающую так горько, что он чувствовал себя обязанным сделать все, что в его силах, чтобы утешить ее.
Но он был счастлив и рад, что уже в пути.
VI
1777–1778
После краткой остановки в Мюнхене, где Вольфганг сделал неудачную попытку «сложить самого себя и свои услуги к ногам курфюрста», они с матерью направились в Аугсбург. Несмотря на то что Вольфганг сочинил для Мюнхена несколько опер и что он появлялся там множество раз, а Максимилиан[17] знал его в течение 15 лет, им было отказано, потому что курфюрст считал, что вначале следует «поехать в Италию и там сделать себе имя». Тогда они поехали в Аугсбург, родной для их семьи город, не подготовленные к встрече, но счастливые. Отец наказывал им остановиться у «Агнца» на улице Святого Креста, но они предпочли погостить у дяди Йозефа Игнаца, брата Леопольда. Вольфганг совершил по городу несколько экскурсий без Басле, простенькой дочери дяди Игнаца. У неё широкий плебейский нос, довольно глупое квадратное лицо, большие мутные глаза, слишком широко расставленные и коренастое тело. Не красавица, однако себе на уме.
Семнадцатого октября их пригласили на обед к богатому молодому вдовцу по фамилии Гасснер. «Нас угощали на славу», а это значит, что еда была хорошая, вино превосходное да и общество отвечало вкусам Вольфганга. Присутствовали двое церковных музыкантов, отличавшихся широкими взглядами, хорошенькая свояченица Гасснера и, конечно, неотразимая Басле. За столом, сидя с ней рядом, Вольфганг решился провести рукой по ее предплечью, коснуться кончиками пальцев пухлого бедра и тут же, с серьезным видом обсуждая с отцом Герблом сравнительные достоинства фортепиано и органа, втихомолку доводить до Басле отдельные детали мелкой техники правой руки. Ей это нравилось, но она была умнее, чем ее физиономия, и не подала виду. С полным спокойствием она сдерживалась до конца дня, пока вопросы музыки не были исчерпаны, после чего удалилась с Вольфгангом в свою комнату под крышей отцовского дома. Дядюшка Игнац не был таким бдительным отцом, как его брат Леопольд, и подобное положение дел в значительной степени способствовало продвижению Вольфганга в искусстве некой «другой» игры.
После обеда все пошли повидать г-на Андреаса Штайна, внешне неказистого, но интересного человека, который проводил важные эксперименты по совершенствованию фортепиано (или pianoforte). Полный благодушия и под воздействием хорошего обеда – для него весьма немаловажный факт – Вольфганг уселся за новейшее создание Штайна и сыграл сонату Беке (von Beecké, местной знаменитости) с листа, «довольно сложную, miserabile al solito. Удивление капельмейстера и органиста не описать словами! И здесь, и в Мюнхене я часто играл все мои сонаты наизусть. Я сыграл № 5, соль мажор (К. 283), на праздничном концерте для избранных крестьян. Последняя, ре мажор (К. 284), прекрасно звучит на фортепиано Штайна». Что ж, всё возможно, ибо двенадцать чудесных вариаций с дополнительными оттенками благодаря умелому использованию Вольфгангом коленного рычага (педали) были прелестны. «Я могу привести его в действие легчайшим прикосновением, а когда немного ослабляешь нажатие коленом, не возникает ни малейшего признака эха».
Штайн сделал себе имя на создании органов, но свое фортепиано (pianoforte) он считал движителем истинной музыки. Органы же он относил к необходимому оборудованию церквей. Вольфганг закончил исполнение сонаты и, прежде чем утих гул одобрения,
