отличная труппа, чтобы выступать со спектаклями. То было самое яркое событие в общественной жизни города. Вольфганг наслаждался ею, но не от всего сердца: он не мог общаться с соседями, не критикуя их. Тем не менее ему было шестнадцать: веселый, живой и красивее, чем он когда-либо будет в дальнейшем. У него был яркий румянец, оттененный большими серыми глазами и прекрасными светлыми волосами, которые, конечно же, в официальных случаях скрывались под париком. Вольфганг любил хорошо одеваться, и одежда у него была добротной, как часть необходимой повседневной формы. Он был грациозен, и его раннее (хоть и поверхностное) знакомство с широким миром наделило его самообладанием и достойным уважения умением себя вести. Пришла пора взросления, и Вольфганг начинал прислушиваться к шороху платьев.
Вольфганга слишком часто сравнивали с Керубино[16] – пылким, влюбчивым юношей, выражающем нежную страсть в форме изысканной жалобной мелодии. В каком-то смысле так и было, ибо, что бы там ни говорилось о юной любви, всё это должно случиться в жизни юноши. Однако представить себе Вольфганга в праздном амурном поиске, пытаться увидеть его постоянно убегающим в маске на рандеву в залитые лунным светом сады – это признать его типичной марионеткой XVIII века, а не юношей из плоти и крови. Он ловил и целовал девушек и что там еще, и всё это примет свои очертания в воображении каждого, кто хорошо его знал. Но невозможно думать о нем, как о похотливом юнце в поисках приключения, ведь неустанным ментором его был Леопольд.
При всей своей напыщенности, высокопарности и меркантильности, в глубине души Леопольд был заботливым и любящим отцом. Ему удалось, несмотря на все его ложные амбиции, с младых ногтей привить Вольфгангу уважение к добродетели и воздержанию (просто удивительно, учитывая, в каком веке он жил), и изысканную утонченность. Безусловно, расчетливый меркантилизм и холодное резонерство отца заходили еще дальше в приучении молодого Моцарта. С самого раннего возраста Вольфганг понимал, что распущенность почти неизбежно приводит к болезни. Он видел, как это происходит вокруг, и, не будь у него своего персонального стандарта непорочности, – а он был у него перед глазами, – собственный здравый смысл всё равно помог бы ему остаться таким же целомудренным, как в юности.
Впоследствии случались иногда проказы, что правда, то правда. Но тут совсем неожиданным образом проявила себя мудрость Леопольда, который в период ранней зрелости Вольфганга писал:
«Я не буду распространяться насчет женщин, в коих сама природа – наш враг, а тот, кто решительно не воспротивится сразу же, будет тщетно пытаться выбраться из лабиринта, и не найдет окончательного выхода, за исключением смерти. Как часто человек слепо поддается шуткам, лести и т. д., до тех пор пока возвращающееся здравомыслие не пробудит в человеке стыд, который ты, возможно, уже испытывал. Я не хочу тебя ни в чем упрекнуть. Я знаю, что ты любишь меня не только как своего отца, но и как своего ближайшего и самого верного друга».
Но у молодого парня всегда на уме любовное увлечение – не одно, так другое. Объятия украдкой, мимолетные прикосновения рук, игры с поцелуями, в которых он нередко бывал заводилой, непристойные намеки, а порой и столь же непристойные действия, нередко даже в открытую. Какая-то девушка обычно занимала его мысли, «милая», к кому он был страстно привязан несколько недель подряд, после чего кто-то из них двоих неизбежно находит себе новую любовь. Он сделал Наннерль своим доверенным лицом в этих столь мелких, но ужасно захватывающих делах. Когда он уезжал вместе с отцом, то писал большинство своих писем домашним на имя Наннерли, а не матери, заполняя послания шифрованными аллюзиями к своим временным возлюбленным. «Скажи мадемуазель фон Мельк, что я ожидаю от нее той же награды, что и за последние квартеты. Она знает, что это было». Половина всей этой чепухи была плодом фантазий. «Прошу, передай мои комплименты Рокселане – её приглашают сегодня вечером пить чай с Султаном. Передай мой сердечный привет, пожалуйста, мисс Мицерль и скажи ей, что она не должна сомневаться в моей любви и что она всегда у меня перед глазами в ее очаровательном неглиже; я видывал многих хорошеньких девушек, но не столь красивых, как она».
Он писал не только о всяких глупостях. «Моя опера “Царь-пастух”, благодарение Господу, была вчера поставлена» – 13 января 1775 г. – и всё прошло так хорошо, что я никак не могу описать маме весь этот гвалт. Прежде всего, весь театр был настолько переполнен, что многих людей силой заставили уйти. После каждой арии стоял ужасный гвалт, с аплодисментами и криками “Viva Maestro! ”… Интервал между окончанием оперы и началом балета был заполнен рукоплесканиями и криками, которые не успевали затихнуть, как начинали бушевать снова и снова… Мы с папой по окончании пошли и поцеловали руки курфюрсту и курфюрстине, а также другим знатным особам, которые были все очень любезны… Мои комплименты всем добрым друзьям обоего пола. …Адьё! Тысяча поцелуев Бимперлю». Предыдущее письмо он закончил так: «Прощай, мое сердечко, я целую тебя, моя маленькая печенка, а сам я, как обычно, – желудочек, твой недостойный.
Фратер
Братец Вольфганг
Умоляю, моя дорогая сестренка! Что-то меня кусает – почеши меня!»
Эти поездки в Милан и Мюнхен предпринимались не только ради новых опер и заработка, но и ввиду растущей уверенности, что для Вольфганга в Зальцбурге будущего нет. Было жизненно необходимо, чтобы его талант стал известен за пределами города, там, где были более именитые покровители. Прежний наниматель Леопольда, престарелый архиепископ Сигизмунд фон Шраттенбах, умер в 1772 году, когда Вольфгангу исполнилось 16 лет; преемником архиепископа стал известный Иероним, граф Коллоредо. С Сигизмундом возникали неприятности из-за его деспотизма и понятного нежелания, чтобы Леопольд получал жалование и проводил большую часть времени, разъезжая по Европе. Однако неприятность с Иеронимом оказалось еще более тягостной. Новый архиепископ был ненавидим зальцбуржцами по целому ряду причин, и он сам отвечал им злобным отношением, в особенности к таким людям, как Моцарты. Он роздал все желанные должности при своем дворе иностранцам, причем большинство хороших музыкальных мест достались итальянцам. Тем не менее Коллоредо был умным человеком. Зальцбург при Сигизмнде был задавлен церковью, уныл и полон лицемерия, зато при новом архиепископе город стал свободен, весел и радостен. Иероним не был глуп, он не слишком высоко ценил музыку, но прекрасно сознавал, чего стоит Вольфганг, опровергая тем самым привычное мнение горожан о своем невежестве. Однако он думал, что сможет удержать Вольфганга при дворе даром и так, чтобы юноша
