class="p1">Последовало недолгое обсуждение.
– Но что до остального, я чрезвычайно признателен вам, господин граф, за то, что вы так рьяно действовали в моих интересах, и прошу вас поблагодарить электора за его любезное, хотя и несколько запоздалое извещение, а также уверить его, что он, конечно, не пожалел бы, если бы нанял меня.
– О, – ответствовал Савиоли, слегка скривив рот и отвесив свой самый безупречный поклон, – я еще более уверен в этом, чем вы, можете не сомневаться!»
Вольфганг покинул дворец и направился к Ведлингам. Когда он вошел, спокойный, бледный и молчаливый, Вендлинг пристально на него посмотрел. Слегка кивнув, Вольфганг подтвердил «вердикт». Вендлинг поднялся со стула, побагровел и сжал кулаки.
– Свинья, – пробормотал он. И ударил кулаком по столу. – Мы обязаны найти выход. Ты должен еще побыть здесь – по крайней мере, два месяца, а потом мы вместе съездим в Париж. Завтра Каннабих возвращается с охоты, потом мы сможем поговорить об этом еще.
Если эта часть письма Вольфганга огорчила и озадачила Леопольда, то следующая его разгневала. Ибо сутью ее стало то, что надежды на Мангейм разбиты, Вольфганг предлагает не ехать тотчас же в Париж с мамой, а оставаться в Мангейме до 6 марта, проживая у некого г-на Советника, а обедая у Вендлингов. Недорогую комнату с проживанием и питанием для мамы где-то нашли, пока не начнется зима, и тогда мама сможет вернуться в Зальцбург. А Вольфганг, вместе с Вендлингом и Раммом, поедет в Париж и там станет искать свою судьбу.
Как эти новости повлияли на Леопольда, едва поддается описанию. Он бегал по комнате, сжимал голову руками, падал на колени и молился, беспокойно метался без сна всю ночь. Он видел, как рушатся все его надежды. Он видел свою жену, забытую и опозоренную собственным сыном. Видел Вольфганга, слабого, бесхарактерного, под влиянием встреченных им третьеразрядных музыкантов. И в самом деле, всё, что он видел, было отчасти правдой. Но он не видел отчаявшегося молодого человека 21 года от роду, ищущего вслепую выход из невыносимей ситуации, по воле инстинкта рвущегося самоутвердиться, быть готовым к собственным решениям, действовать свободно без вечного вмешательства с советами и указаниями. Вольфгангу нечего было больше ждать в Мангейме. Зачем оставаться еще два месяца? Крайнее безумие всей этой непоследовательности может объяснить только знание того факта, что сердце Вольфганга принадлежало теперь Мангейму, что у него не было побуждения уехать отсюда и покинуть город. Но как раз этого (к счастью для его кровяного давления) отец пока не мог знать. Он написал длинное, письмо, в очередной раз подтверждающее его отцовскую власть:
«…Одного я только не могу принять – того, что ты собираешься жить с каким-то анонимным г-ном Советником, тогда как мама будет жить одна. Всё то время, пока мама там, ты должен находиться рядом с ней. Ты не можешь и не должен оставлять ее одну среди чужих людей, пока ты и она вместе. Какой бы небольшой ни была комната, в ней непременно должно быть место для твоей кровати».
По этому поводу Вольфганг повздыхал. Он так и знал. Утомительная дискуссия его совсем измучила. Когда «анонимный Советник» г-н Серрариус, в конце концов, предложил взять мать и сына к себе в дом, с предоставлением освещения, обогрева и еды для мамы, и чтобы Вольфганг платил за это, давая уроки его дочери, измученный юноша устало согласился. Он не будет питаться у Вендлинга. У него были какие-то заказы на квартеты и трио, вырученные средства за которые пойдут на оплату дорожных расходов, и тут внезапно понял, что нужно делать. Он стал давать уроки Розе Каннабих и одному голландскому офицеру. То был способ как-то обеспечить свое существование.
Он редко виделся с Алоизией в эти две безотрадные недели, из-за чего его душевные мучения усилились. Ведь Вольфганг, который в свои шестнадцать легко вступил в сад любви, срывая поцелуи то здесь, то там, и даже нечто большее, как с Басле, которая позволяла себе низкие шутки и для которой любовь означала покусывания и пощипывания, – Вольфганг столкнулся с чем-то совершенно новым, далеким и загадочным. Он не мог и мечтать, чтобы коснуться Алоизии. Кончики ее пальцев были одновременно и чем-то трепетно близким, и преградой для дальнейшего сближения. Она была священна. Но он мог надеяться – и он надеялся.
А судьба, тем не менее, не была чересчур недоброй. Принцесса Оранская, владевшая поместьем близ Мангейма, попеняла своему подданному, голландскому офицеру (ученику Вольфганга), что тот не привел к ней молодого гения, которого она хотела бы послушать. Вольфганг был приглашен с визитом, а поскольку принцесса была прекрасной певицей, он решил захватить с собой несколько арий. Отец Алоизии их переписывал, а Вольфганг сидел рядом и вел разговор.
– Какая жалость, что вы не идете со мной, г-н Вебер!
– О, я всего лишь бедный musikier, зачем я пойду!
– Но вы могли бы аккомпанировать – там будут много петь и…
– А кто будет петь?
– Сама принцесса и… а… может быть? – Вольфганг взволнованно подался вперед. – Господин Вебер, почему бы и нет?
Долго уговаривать не пришлось. В пятницу 23 января, на рассвете, Вольфганг спешил по снегу в своем тяжелом дорожном плаще к Веберам. Цецилия торопливо накрывала на стол к завтраку. Фридолин, закончив переписывать ноты, упаковывал копии. Алоизия бережно укладывала свое единственное выходное платье в картонную коробку.
– Доброе утро! Доброе утро! – восклицал Вольфганг, вбегая. – Как приятно пахнет кофе! Скорее, у нас всего полчаса до прибытия кареты. Всё готово, господин Вебер? Сейчас, – он нежно взял у Алоизии жесткие завязки картонки. – Позвольте мне сделать это для вас!
Ему казалось, сердце вот-вот разорвётся от счастья. Какие милые эти Веберы! Они так добры, такие… замечательные – он любил их, любил их бедное жилье. Простой горячий завтрак был таким вкусным! Он отставил свою чашку, когда у крыльца зазвенели колокольчики. Младшая девочка подбежала к окну.
– Папа, – позвала она. – О! Штанци, погляди, какой чудесный возок! Папа, папа! Я тоже хочу поехать – пожалуйста! Возьмите и меня с собой…
Неделя выдалась золотая. Вольфганга охватывал почти непереносимый восторг – когда весь день напролет он просиживал рядом с Алоизией в карете; оказывал ей разные мелкие услуги: смотрел, не отрываясь, когда хотел, в ее смеющиеся черные глаза под хорошеньким дорожным капором; подавал ей руку, чтобы помочь взойти на покрытые снегом ступени; провожал ее внутрь дворца, где она могла блистать, где ее пение могло быть всепокоряющим, где она получила бы все комплименты! Разумеется, в письмах он должным образом отчитывался
