полудня, где, вместо того чтобы разглядывать потолок с росписью Микеланджело, Вольфганг сел и, глубоко сосредоточившись, запечатлел в своей памяти каждую ноту. После они поспешили обратно к себе. Вольфганг схватил бумагу и перо, взобрался на стул и записал весь нотный текст. Кое-что он все-таки пропустил: это ноты двухголосного хора, традиционные формы старинного церковного стиля и те места, где отсутствовал ощутимый ритм. В Страстную пятницу Вольфганг, спрятав ноты в шляпе, вновь пошел в капеллу, где украдкой сделал в партитуре необходимые исправления. Конечно, история стала известна, но, вместо отлучения, Вольфганга заставили принести рукопись на большой сбор, где Кристофори, один из певчих Сикстинской капеллы, подтвердил достоверность записи.
Перед отъездом из Италии Вольфганг получил от папы орден Золотой шпоры вместе с золотой медалью и званием Signor Cavaliere[15]. Глюк тоже получил эти регалии и цеплялся за титул Рыцаря всю свою жизнь, а Вольфганг забыл о них почти молниеносно и называл себя «кавалером» лишь только тогда, когда хотел поддразнить Наннерль и произвести на нее впечатление своей важностью. Леопольд, разумеется, использовал титул при каждом удобном случае. Гораздо большая честь ждала Вольфганга в Болонье, где его сделали членом Филармонической академии, подвергнув прежде обязательному и достаточно жесткому вступительному испытанию.
«Девятого октября, в четыре часа пополудни, ему надлежало прийти в холл академии. Там Принцепc академии и двое цензоров (все единовременные капельмейстеры) вручили ему, в присутствии всех членов академии, антифон из антифонария, который ему надлежало поделить на четыре части в соседней комнате, куда его проводил педель, заперший за ним дверь. Когда он закончил эту часть работы, она была тщательно проверена цензорами и всеми капельмейстерами и композиторами, которые затем голосовали черными и белыми шарами. Все шары оказались белыми, и его позвали, причем его появление сопровождалось рукоплесканиями и поздравлениями, а принцепс прежде объявил ему, от имени Общества, о его избрании. Он в ответ поблагодарил присутствующих, после чего заседание было закрыто. Тем временем мы с г-ном Prinsechi были заперты на ключ в комнате на противоположной стороне зала библиотеки академии. Все были поражены, с какой скоростью он выполнил задание, поскольку многие тратили не менее трех часов на антифон из трех строк. Вы должны, однако, знать, что это совсем не просто, поскольку множество вещей не дозволены в этом виде композиции, о чем его предупредили заранее. Он справился с этим чуть более чем за полчаса».
Также в Болонье Вольфганг попал под влияние одного из самых бесценных итальянских авторитетных персон – падре Мартини, великого теоретика, учителя и композитора. Он тщательно проэкзаменовал Вольфганга и «говорил с ним с изумлением», но он также признал, что у Вольфганга еще оставалось много пробелов, требовавших дальнейшего развития. Падре преподал Моцарту несколько уроков и выказал к нему такой искренний интерес, что Леопольд предался мечтам о новом могущественном союзнике в борьбе за счастливое будущее мальчика. Однако на этом Мартини остановился, вероятно полагая, что на первое время и того довольно. Он был сочувствующей стороной, но никак не влиятельным меценатом.
Падре Мартини (Джованни Баттиста Мартини).
Гравюра 1776 г.
Длинная череда почестей и серьезных забот ни на йоту не изменила веселый, ребячливый характер Вольфганга. Его письма были полны чепухи и мальчишеских кривляний. Он рисовал на полях картинки, придумывал непроизносимые имена для людей, которых описывал, посылал нежные и любящие письма своему псу, канарейке и служанке. Он описывал события в самых возмутительных выражениях, какие только приходили в голову, и рассказывал Наннерли истории, какие могли возникнуть только в голове юного зальцбуржца.
«Дорогая моя сестра!
Везувий сегодня неистово дымится. <..> Я теперь начинаю писать рассказ о моей жизни. Я просыпаюсь в девять часов, иногда в десять, после чего мы выходим из дома, потом обедаем в трактире, а после обеда мы пишем, а потом совершаем прогулку, а после нее мы ужинаем. В скоромный день едим курицу или кусочек жареного мяса, в постный день – немного рыбы; а затем мы ложимся спать. <..> Я надеюсь, ты тоже чувствуешь себя хорошо, так же как и мама. Неаполь и Рим – два сонных города. A scheni Schrift! Net wor? Пиши мне и не будь такой ленивой… Король – неаполитанец с грубыми манерами, он всегда встает на скамейку в опере, чтобы казаться немного выше королевы. Королева прекрасна и любезна, ибо она меня приветствовала на Моло (это такое пышное торжество) по крайней мере шесть раз в самой дружелюбной манере.
P.S. Я целую мамину руку!»
Но гораздо более примечательными представляется его действительно существенная и умная критика вместе с анализом музыки, которую слышал повсюду. Так начиналась свобода суждений Вольфганга, которая снискала ему бесчисленных врагов в рядах музыкантов, менее одаренных, чем он. Всю жизнь у него был свой особенный способ обобщить все достоинства или весь вздор в музыкальном произведении или его сочинителе, и он мог отмахнуться от целого произведения замечаниями вроде «опера здесь прекрасна, но слишком сдержанна и старомодна для театра… Танцы убийственно помпезны. Театр красив». Или, по другому поводу: «Примадонна поет хорошо, но не громко… она не может открыть рот, а только что-то там ноет. У второй героини выправка гренадера… Первый герой поет хорошо, но голос неровный… Второй герой стареет, и мне он не нравится. Прима-балерина хороша, и она, как здесь говорят, не огородное пугало. …Остальные как все».
Когда Моцарты провели в Италии чуть меньше года, у Вольфганга появилась первая возможность показать, что ему дало изучение бельканто. Заказ графа Фирмиана для Миланской оперы не был забыт, и поэтому с середины лета до наступления осени Вольфганг писал речитативы и отсылал их в Милан директору. Восемнадцатого октября 1770 года он вместе с отцом прибыл туда и приступил к написанию финальной части работы. Опера называлась «Митридат, царь Понтийский» (К. 87). Хотя она выглядит юношески незрелой по сравнению с более поздними работами Вольфганга, тогда она не казалась таковой, в отличие от произведений местных композиторов. По праву её можно назвать его первой оперой, и это, безусловно, первое произведение, написанное с реальным владением оперной техникой, и первое, которое заслуживало полноценной постановки на сцене. Либретто написано поэтом Витторио Амаде Чинья-Санти из Турина, а классическая история, о которой оно повествует, была настолько печальна, что это повлияло на настроение Вольфганга. К тому же, писал он, «моя дорогая Мама, я не могу сочинять много, ибо от написания многочисленных речитативов мои пальцы очень болят. Прошу Маму молиться, чтобы моя опера прошла хорошо и
