перед отцом в том, как проводит время, стараясь с жалкой небрежностью стереть все следы присутствия Алоизии и выдавая её за всего лишь необходимого для дела помощника. Он почти не оставил ничего, что можно было бы прочесть между строк.
«Мадемуазель Вебер спела три арии. Говоря о ее пении, обойдусь всего одним словом: восхитительно! По правде говоря, я уже недавно описывал тебе ее достоинства; и всё же я не смогу завершить это письмо, не написав тебе о ней еще, ибо только сейчас я узнал ее и, как следствие, осознал ее истинную ценность… В воскресенье мы могли бы ужинать вечером при дворе, но мы не хотим туда идти, предпочитая побыть дома наедине… мы никогда не получали большего удовольствия, чем когда мы были одни… Мадемуазель Вебер пела тринадцать раз и дважды играла на клавире, поскольку играет она совсем неплохо… Клянусь честью, я бы охотнее послушал свои сонаты в ее исполнении, чем Фоглера! Я приготовил для принцессы четыре симфонии и получил всего лишь семь луидоров серебром, заметь, а моя бедная м-ль Вебер – только пять!» Этого финансового удара было бы достаточно, чтобы исцелить помешавшегося от любви молодого человека. Но нет, напротив – вкус к путешествиям в обществе Алоизии и ее отца оставил настолько незабываемую сладость в сердце, что он сделал своему ошеломленному отцу такое возмутительное признание:
«Я предполагаю остаться здесь и закончить на досуге мои занятия музыкой с Де Жаном, что позволит мне заработать двести флоринов. Я могу оставаться здесь, сколько захочу, потому что еда и проживание мне ничего не стоят. За это время г-н Вебер попытается добиться для меня ангажементов на концерты. Затем мы будем путешествовать вместе. Если я буду путешествовать вместе с ним, то это всё равно, как если бы я путешествовал с тобой. Сама причина того, что он так дорог мне, помимо внешнего вида, – это то, что он – совсем как ты, и у него совсем твой характер и способ мышления. Моя мать, не будь она, как ты знаешь, слишком ленива и неспешна, чтобы писать, сообщила бы тебе то же самое! Я должен признаться, что я очень наслаждался путешествиями с ними. Мы были счастливы и веселы; я слышал людей, говоривших, как ты; мне не приходилось ни о чем беспокоиться; я находил свою разорванную одежду починенной, словом, меня ждали, как будто я принц…»
«…Эта несчастная семья настолько мне дорога, что моя самая заветная мечта – сделать их счастливыми; и, может быть, я на самом деле способен это сделать. Мой совет в том, чтобы они поехали в Италию. По этой причине я прошу тебя написать нашему доброму другу Луджиати, чем скорее, тем лучше, выяснить, сколько платят и какова наивысшая оплата, какую назначают примадонне в Вероне – чем больше, тем лучше, снизить цену можно всегда – а может быть, можно спросить у мадам Асченцы из Венеции? Что до пения мадемуазель, то могу поклясться собственной жизнью, что оно привлечет ко мне славу. Даже за столь короткое время под моим руководством сделаны значительные успехи, а насколько значительнее могло бы стать улучшение к тому времени? Я также нисколько не тревожусь за ее игру на сцене. Если наш план сбудется, то мы – г-н Вебер, его две дочери и я – окажем себе честь провести пару недель с моим дорогим отцом и моей дорогой сестрой en route. Моя сестра найдет себе спутницу и друга в лице мадемуазель Вебер, ибо ее репутация касательно хорошего воспитания здесь похожа на репутацию моей сестры в Зальцбурге, ее отец – как мой отец, и положение всей семьи в целом – как у семьи Моцарт. Правда, что есть завистливые люди, как и здесь, но, когда дело доходит до существа, все вынуждены говорить правду. Честность в итоге торжествует. Я скажу вам, что буду рад приехать с ними в Зальцбург, чтобы вы только могли послушать, как она поет. Она исполняет мои арии De Amicis, как и бравурную арию Parto, m'affretto и Della sponda tenebrosa превосходно. Я умоляю вас, сделайте все возможное, чтобы доставить нас в Италию. Вы знаете моё величайшее устремление – писать оперы».
Леопольд был вне себя от изумления и ужаса. Парень безумен! И что же там, во имя всего святого, делала его мать, и о чем она думала? Ведь для чего она поехала – не только ведь затем, чтобы чинить прохудившуюся одежду сына? Вольфганг не просто предлагал фатальную идею соединить свою судьбу с никчемными Веберами, но он и от Парижа отказался ради этого, а, отказываясь от Парижа, внезапно вообразил, что его истинные друзья в Мангейме – это Вендлинг и Рамм, с которыми ему предстояло странствовать, но это не те компаньоны. А почему? Потому что у них нет религии! Тонкая ниточка, протянутая юношей в отчаянной надежде заручиться одобрением Леопольда. То, что произошло, было слишком очевидно. Щенок, молодой осёл позволил этим жалким людям поймать себя в ловушку. Они, естественно, будут поощрять его страсть к этой особе (скорее всего, испорченной девчонке); естественно, они предложат все, что угодно, лишь бы им самим выбраться из того низкого положения, в каком они пребывают в Мангейме. Они поиграли с ним, и он полон решимости облегчить невзгоды это бедной, достойной, «безупречно доброй католической христианской семьи».
Леопольд сидел настолько вымотанный, что он «мог писать очень-очень медленно, по слову», и он потратил двое суток, исписывая десять страниц страстного протеста, разрушая эмоции юноши, извлекая из своего внушительного арсенала все до одного средства, с помощью которых все двадцать два года он справлялся с сыном. Гнев, сарказм, пафос; религия, лесть, запугивание, страхи… «Всё зависит единственно от тебя… покинешь ли ты этот мир, плененный некой юбкой, ночуя на соломе, будучи связанным по рукам и ногам целым чердаком голодных детей». Насмешки, угрозы, наконец, явственный призыв к честолюбию. «Они (Берн, Цюрих, Голландия) – это пристанища для менее ярких талантов, писак, шарлатанов! Композиторов наполовину! Назови мне хоть одного великого композитора, который бы сподобил сделать такой шаг! Немедленно в Париж, и как можно скорее! Найди себе место среди великих – aut Caesar aut nihil[19]!»
Сей пламенный документ разминулся с письмом, которое сын написал отцу, когда узнал, что их старый друг Шиденхофен женился – на деньгах. И тут Вольфганг выдает себя. Всё очень просто: он не думал ни о чем, кроме женитьбы на Алоизии, он мечтал об идеальном браке с бедной девушкой, о настоящей любви. И
