в углу, опустив голову. Он подошел к девушке и снова поцеловал ее руки.
– Прощай, моя дорогая, – прошептал он. Держа в руках бумаги, он неловко потянулся за шляпой и плащом. Цецилия запротестовала:
– Куда же вы, Вольфганг? Вы останетесь ужинать! Сегодня в последний раз!
Он покачал головой.
– Я не могу. Мама ждет.
Цецилия разочарованно протянула:
– Но ты должен остаться здесь, у нас есть картофельные клёцки с…
Однако Вольфганг уже спускался по лестнице, Фридолин пошел его провожать, пошатываясь, положив руку ему на плечо.
– До свидания, дорогой Вольфганг, прощайте, – повторял он снова и снова. Вольфганг в последний раз пожал его руку, укрыл новые рукописи плащом и вышел на мокрый снег улицы. Он наклонил голову и быстрыми шагами свернул за угол. Перед самым поворотом, уже исчезая из виду, он слышал голос Фридолина, кричавшего с крыльца:
– Прощайте, Вольфганг… Прощайте!
VII
1778
Вольфганг был не в том расположении духа, чтобы проявлять нежность к матери. Девять с половиной дней они сидели бок о бок в тесной карете, почти не разговаривая, молча деля на двоих хлеб, сыр и тепловатую воду из бутылки. Выражение лица Вольфганга сообщало, что он считает мать надзирательницей, исполнявшей противоестественную деспотичную волю отца. Мама ясно давала понять, что Вольфганг не намного лучше маленького мальчика, которого с позором уводят с места, где он нехорошо себя вёл. То нескрываемое облегчение, с которым мать уходила от неслыханной опасности Алоизии, было ему как соль на раны. Его глубокая печаль, моменты, когда он отворачивался, чтобы прижать к губам какой-то мятый предмет, заставляли ее дрожать от негодования. Погода для начала марта была неплохой, но время от времени дорога была покрыта сплошным льдом, и тогда лошади скользили и пошатывались или спускались по склонам с ужасающими рывками, грозя перевернуть карету. Тогда мать бледнела и прикладывала руку к сердцу, а когда Вольфганг инстинктивным движением пытался ее поддержать, две пары серо-голубых глаз встречались, взгляд их холодел, и они со стыдом отворачивались. На следующий день случалась оттепель и тогда дорога тонула в скользкой жиже. Лошади упрямились, форейтор начинал ругаться и громко кричать, направлять лошадей то туда то сюда, и карета бешено раскачивалась из стороны в сторону. Несчастные животные пятились и храпели, кнут щелкал их по дымящимся бокам, и тогда они, наклонив голову, бросались вперед. Копыта скользили, обезумевшие лошади теряли под ногами твердую почву, и мокрая глина засасывала их ноги. Карета позади свинцово громыхала, колеса тонули по самые ступицы. Начиналась долгая, изматывающая возня с вытаскиванием всей конструкции из трясины, после чего карета с трудом проезжала еще десять футов дороги. Нетерпеливый и беспокойный, Вольфганг опускал стекло и высовывал голову из окна, испытывая то самое бессмысленное беспокойство, с каким любой путешественник встречает задержки в пути. Мама тотчас же выговаривала ему: «Вольфганг, закрой окно! Ты хочешь, чтобы я умерла от простуды?»
Так они добрались до Парижа. «Вчера, в понедельник 23-го, в четыре часа пополудни, мы, хвала Господу, прибыли целыми и невредимыми… Сроду не испытывал еще такую тягомотину! Можешь себе представить, что это было – покинуть Мангейм, а с ним столько добрых друзей, а потом быть вынужденным существовать почти десять дней не только без этих хороших друзей, но вообще без никого, без единой души [sic], с кем можно говорить и общаться!» Естественно, они пошли в музыкальный квартал неподалеку от фешенебельной улицы Сент-Оноре и сняли комнаты для временного проживания. Они остановились в гостинице «Четыре сына Эмона», бывшем чем-то вроде склада. Двор, через который Вольфганг должен был пробираться, перепрыгивая через грязные лужи и кучи отбросов, был наполнен эхом многочисленных музыкальных пассажей. Сегодня он забит тележками торговцев, тюками и ящиками, однако плоские серые стены, мансардные крыши и печные трубы остались прежними. Именно здесь сын станет игнорировать мать даже сильнее, чем в Мангейме, до тех пор пока ее сердечная боль из-за тоски по мужу, Наннерли и дому не станет настолько острой, что это придется скрывать. Она писала бодрые письма, растянув один жалкий поход в художественную галерею на такое количество листов, что они могли подумать, будто она и впрямь прекрасно развлекается и всем довольна. Она рассказывала об их пристанище с таким явным энтузиазмом: «Мы платим один луидор в месяц, и у нас две комнаты, выходящие на улицу, рядом с домами знати и театром… Достаточно чисто, совсем не пыльно, воздух свежий», – лишь бы муж не сумел понять, что негодные темные чердачные комнаты, слишком тесные, чтобы поставить туда клавир Вольфганга, в которых она сидела весь день «как под арестом». Она не настолько далеко зашла в обмане, чтобы вводить в заблуждение Леопольда относительно еды, ибо это не удалось бы никому, если рацион состоял из «супа на первое, со сливочным маслом, которое мне не нравится; на второе – кусок отвратительного мяса, далее – что-то вроде телячьей ноги в мутном бульоне, или кусок печени, твердый, как камень»…
Париж во второй половине XVIII в.
Вольфгангу было легче, так как его часто приглашали отобедать – только несколько раз ему удавалось, по случаю, включить и мать в число приглашенных. После 6–8 недель такой жизни мать постепенно отказалась от любых притязаний и к маю написала: «У меня в течение трех недель боль зубная, головная, ушная и больное горло, хотя теперь мне немного лучше… Если граф Вольфегг приедет в Париж, не пришлешь ли мне с ним черного порошка и пищеварительных порошков». Ей было не по себе без привычных домашних средств.
По приезде мать тотчас распаковала лучшие вещи Вольфганга и вооружилась щеткой и иглой, чтобы он мог появиться на людях в наилучшем виде. Первый свой визит он, конечно, нанес Гримму, ставшему бароном и обладавшему большим весом в артистическом мире. На улице де ла Шоссе д'Антен был очаровательный особняк, в котором он и мадам д'Эпине вели совместное хозяйство. Подобные примеры были скорее правилом, чем исключением. А чего, собственно, ждать от французов? Было бы удивительно, если бы мать Моцарта приняла это как должное, хотя вряд ли стала бы протестовать против посещений этого дома Вольфгангом: в любом случае всё его будущее зависело от поддержки, которую мог оказать Гримм. Только любовь Вольфганга к Алоизии сейчас была столь глубокой, что он стал совершенно невосприимчивым ко всяческим приемам обольщения, исходили ли они от мадам д'Эпине или какой-нибудь другой женщины. Фактически он был в полной безопасности в отношении амурных интриг любого
