меня трахнули.
Как будто он услышал мои мысли, Джек начал напевать свое одобрение мне на ухо.
— Хорошая девочка. Ты наконец принимаешь то, что не можешь управлять происходящим. Какая хорошая, милая маленькая пизда, принимающая член, для которого она была создана. Все в порядке, принцесса, позволь себе почувствовать. Это не ты делаешь это, это я. Ты не виновата, виноват большой злой хоккеист. Разве не приятно позволить кому-то другому управлять?
О боже, да. Приятно. Я сжалась вокруг него, и он зарычал.
— Блядь, вот так, да. Я чувствую, как ты обжимаешь мой член. Ты кончишь так, просто от звука моего голоса. Я не буду двигаться. Более того, я, возможно, больше никогда не буду двигаться. Тебе это нравится, маленькая воровка? Быть запертой здесь навсегда, вынужденной принимать мой член каждую секунду, пока мы оба не умрем?
О, черт. Я снова сжалась, все в моем теле напряглось от его слов и картины, которую он нарисовал.
Он снова зарычал, тише, жестче.
— Думаю, я оставлю тебя здесь. Привяжу тебя к моей кровати, за запертой дверью. Буду кормить тебя, когда тебе нужно, трахать тебя, когда захочу. Сделаю тебя полностью зависимой от меня. Все твое существование будет заключаться в том, чтобы служить моему члену всеми тремя своими дырками. Я буду кончать в тебя снова и снова, пока ты не забудешь, каково это — не быть мокрой внутри, пока ты не будешь жаждать меня каждую секунду, когда я не в тебе... моя идеальная, прекрасная, блестящая маленькая шлюшка.
Он прикусил мочку моего уха и понизил голос. Его дыхание щекотало мне шею.
— Ты снова обмочила мой член. Тебе нравится эта картина, да? Авива Фельдман, маленькая секс-игрушка Джека Фельдмана...
Это была оговорка: в этой богом забытой фантазии он назвал меня своей фамилией, и это сработало. Я заплакала в подушку, когда в моем теле произошел мягкий, но мощный взрыв, моя киска сжалась и запульсировала вокруг него, когда невероятное удовольствие захватило меня.
— Вот так. Ты кончаешь на мой член, — стонал он, и затем влажный жар разлился в моей киске, когда он тоже кончил, его член пульсировал внутри меня. Я дрожала, перевозбужденная и измученная его словами. Я снова кончила от ощущения его, от осознания того, что он был голым, наполнял меня, и я ничего не могла с этим поделать.
Второй оргазм был лучше и хуже первого — сильнее, острее, пронзив меня до глубины, так что все мои сдерживаемые эмоции вырвались наружу: похоть, отвращение и невероятное облегчение, не только от физического освобождения, но и от осознания, что мне не нужно ничего делать прямо сейчас, не нужно принимать решения, что все, что я должна делать, — это чувствовать.
Наконец, он расслабился, позволяя мне почувствовать весь его вес. Я ожидала, что он выйдет из меня, но он остался на месте, даже когда его член стал мягче. Сперма вытекла, попав на его яички, между моих бедер, по всей постели.
— Я бы очень хотел, чтобы мы могли остаться так навсегда, — вздохнул он.
— Но тебе нужно пойти пописать, чтобы снизить риск инфекции мочевыводящих путей.
Бурча про себя, он сказал:
— Видишь, я знаю, как ухаживать за тобой после секса.
Я фыркнула.
Проследить, чтобы я сходила в туалет, ещё не значило позаботиться обо мне после секса. А вот то, что он обнимал меня ночью, почти можно было назвать заботой. Но я не собиралась поправлять его и рисковать повторением.
Он развязал мои запястья, прежде чем взять их в руки и растереть, восстанавливая кровообращение. И полностью сбил меня с толку, когда нежно поцеловал каждое запястье там, где бился пульс. После этого он слез с меня, освободив меня.
— Где моя одежда?
— Тебе не нужна одежда, — спокойно ответил он.
Я сжала бедра.
— Что, ты хочешь снова меня трахнуть?
Он вздохнул.
— Я всегда хочу тебя трахнуть, Авива. Но нет, сейчас я буду держать тебя в объятиях, мы поговорим, а потом я накормлю тебя завтраком.
Завтрак. Как будто мы были парой, а не тираном и...
...жертвой.
Я стала жертвой. Его жертвой. Но я не была жертвой. Отказывалась ею быть. Он пытался сломать меня, почти добился успеха, но я была сильнее. Я не сдалась, не поддалась. Мне было все равно, как было жарко, как хорошо было с ним заниматься сексом.
— Ты зашел слишком далеко, Джек. Когда заставил меня принять наркотики и снять рубашку на глазах у всей твоей чертовой команды.
Гнев был приятен. Гнев давал силу. Гнев был полезен.
— Где моя одежда? — спросила я снова.
Молча он встал с кровати, подошел к шкафу и вернулся с моей одеждой, аккуратно сложенной.
Я села на край кровати, натянула брюки и рубашку, собрала спутанные волосы в нечто похожее на пучок. Мне ещё ни разу не приходилось совершать «прогулку позора», и тот факт, что мне придется это сделать, причем в субботу утром, при дневном свете, меня бесил. Знание того, что мой шрам был виден при дневном свете, бесило меня. Все в этой ситуации, все в нем бесило меня. В моей голове прокручивались моменты прошлой ночи: как я потеряла контроль над собой, пока все смотрели, как Дэйв Лоусон заметил мой шрам и объявил об этом всем в комнате, как Джек нес меня по лестнице, а я сопротивлялась ему. Это было унизительно и опустошительно, и я должна была покончить с этим. Я уже говорила это раньше, говорила себе это раньше, но прошлой ночью Джек перешёл черту, после которой пути назад уже не было. Если я останусь с ним, если позволю этому продолжаться, то стану человеком, которого не узнаю.
Может, я уже стала таким человеком? Я не хотела быть чужой для себя.
Нет. Все.
Я.
Закончила.
С ним.
Я извинюсь перед Ашером, когда Джек разрушит наши жизни. Я найду другой способ добиться справедливости и уничтожить Джошуа Дженсена. Но я не могу больше этого выносить.
Джек наблюдал за мной, пока я одевалась. Я отказалась отвернуться, опустить взгляд, дать ему какое-либо удовлетворение своей покорностью или страхом. Нет, я смотрела ему прямо в глаза, как вчера вечером, когда плакала. Я не собиралась съеживаться перед ним.
Больше не собиралась.
Я не позволю ему снова причинить мне боль.
Мы оставались в таком положении: я сидела на кровати, он стоял у шкафа, и мы смотрели друг на друга. Никто из нас не говорил, но молчание говорило за нас. Между нами было столько ненависти, гнев с моей стороны,
