свежем воздухе, подобно зверькам. Когда в свете современных знаний мы оглядываемся на разнообразие витаминов, которые тогда не были известны, может показаться даже странным, что Вольфганг не болел рахитом. Настолько невежественным был Леопольд касательно необходимости умственного и телесного отдыха для своих детей, хотя бы для того, чтобы сберечь их силы, что он начал раздражаться из-за необходимости проделать долгий путь в Зальцбург. Он переживал, что дома для них не найдется достаточно занятий!
«Каждое мгновение, которое я упускаю, потеряно навеки, и, если прежде я сознавал, сколь ценно время в юности, сейчас я уверен в этом еще больше. Вы знаете, что мои дети привычны к работе, стоит им научиться находить оправдания, …все мое здание рухнет. Привычка – это дорога из железа». Ранней весной они вновь отправились в путь. Но не домой в Зальцбург, нет; они вновь поехали в Париж. Леопольд не смог устоять перед искушением вернуться в столицу Франции и собрать всё золото и внимание публики, которые скопились за время их отсутствия.
Но на этот раз их пребывание оказалось коротким. Они были приняты с обычным одобрением, с удовольствием посетили своих прежних знакомых, особенно Гримма, чья сердечность била через край. Гриммом на тот момент завладела любовница, мадам д'Эпине, чьи мемуары так хорошо вписывались в картину современности. Мадам была добрым другом Вольтера, на тот момент находившегося в длительном изгнании в Женеве, и когда Леопольд высказал ей свое желание о возвращении домой через Швейцарию, она написала Вольтеру и предупредила, чтобы тот был готов к приезду чудо-детей. Но когда в сентябре они добрались до Женевы, Вольтер никого не принимал. Он позднее объяснился с мадам д'Эпине: «Ваш маленький Мазар (sic) выбрал, полагаю, неудачное время, чтобы привнести гармонию в храм Разлада. Вы знаете, что я живу в двух лье от Женевы и никуда не выхожу. Я был сильно болен, когда этот феномен сверкнул на темном горизонте Женевы. И вот теперь он уехал, не повидавшись, к сожалению, со мной». Вольфганг не сознавал, что он потерял, а когда ему разъяснили 12 лет спустя, то нисколько не огорчился, как мы еще увидим.
Леопольд страшно нервничал по поводу возвращения домой, возможно, опасаясь, что он уже потерял свою должность у архиепископа. Всю долгую дорогу через Германию Леопольд переживал об этом и еще о своем финансовом положении, которое было нисколько не лучше, чем прежде. Он потратил, на себя, целое состояние, поддерживая соответствующий респектабельный вид. Для этого он приобретал роскошную одежду, останавливался в лучших гостиницах, нанимал приличных слуг, печатал афиши, фактически оплачивал концерты, арендуя залы, а иногда, как в Англии, нанимал оркестры. Но ужасный день был уже близок, и в декабре они, наконец, перевалили через горы и въехали в Зальцбург, спустя три с половиной года после того, как его покинули. Единственной из Моцартов, кто радовался возвращению домой, была мамаша.
Дети настолько привыкли кочевать, что дом для них означал только кота, пса и канарейку, которых они вновь увидели с великой радостью. Но Леопольд, разрываемый между необходимостью занимать постоянную должность и желанием швырнуть славу своих детей в лицо работодателю, надел глухой серый сюртук и отправился в резиденцию с отчетом. Там он обнаружил, что не уволен, но выплата его жалованья за все эти годы была приостановлена, деньги эти были уже потеряны. Единственно, он мог рассчитывать на часы, которые фактически проведет на службе у Сигизмунда Зальцбургского, исполняя свои прямые обязанности. Отец вернулся к себе на Гетрайдегассе и принялся обдумывать следующий виток сыновней карьеры.
IV
1769–1771
Неаполь, 19 мая 1770 г.
«C.S.M., [Дорогая моя сестра! – ит.]
Пиши мне, пожалуйста, чаще, в каждый почтовый день. Благодарю тебя за то, что прислала мне книги по арифметике, и прошу, если ты желаешь мне головную боль, пришли еще немного этих примеров. Двенадцатый менуэт Гайдна, который ты прислала, нравится мне очень сильно; ты замечательно подобрала басы и без малейшей ошибки. Прошу тебя, делай подобные опыты чаще…
Прошу тебя, дай мне знать, как там поживает г-н Кенар. Он еще поет? Он еще свистит? Знаешь ли ты, что навело меня на мысль о канарейке? Здесь есть одна такая птаха в соседней комнате, что издаёт те же звуки, что и наша птичка… Мы вчера надели новую одежду, и мы были прекрасны, словно ангелы! Мы видели короля и королеву на мессе в королевской часовне в Портичи и мы также видели Везувий. Неаполь красив, но он перенаселен, в точности как Лондон и Париж. Сравнивая наглость жителей Лондона и Неаполя, я собственно теряюсь, превосходит ли в этом Неаполь Лондон; здесь население, лаццарони, имеют своего вожака, который получает от короля каждый месяц 25 дукатов серебром просто за то, что держит их в узде».
Вольфганг не просто в Неаполе, он – в разгар сезона – задавал здесь жару. Ему теперь четырнадцать. Детская округлость щек сменилась более резкими линиями возмужалого лица; нос стал длиннее, над чем он позже будет посмеиваться, глаза сделались более выпуклыми и менее блестящими. Ямка на твердом подбородке смягчилась, образовав характерную провисшую складку. Он вдруг резко вытянулся. «Всё ему слишком мало, руки и ноги стали длиннее и крупнее. Певческий голос пропал. Исчез совсем, нет ни верхних нот, ни нижних, нет пяти чистых тонов. Его это сильно беспокоит, поскольку он не может напеть собственные сочинения, как бы ему этого ни хотелось». Правда, он мог их сыграть, что и делал. Он был любимчиком изысканного кружка и появлялся почти ежедневно в доме сэра Уильяма Гамильтона, английского посла, супруга которого (первая леди Гамильтон, а не любовница Нельсона), была замечательно хорошей аккомпаниаторшей на клавесине, «хотя и трепетала перед Вольфгангом». Гамильтоны так же хорошо относились к нему, как некогда их компатриоты в Лондоне, что в его глазах добавляло симпатии ко всем англичанам. Новая одежда, которой так гордится Вольфганг, – это яблочно-зеленый сюртук с отделкой розового цвета и серебряными пуговицами, с которым он носил красивые шелковые чулки, атласное белье, изумительные кружевные рюши и хорошо сидевший на нем белый парик.
Моцарт. Портрет 1770 г.
Улыбающийся розовощекий мальчик являл собой очаровательную картинку в богато украшенной гостиной Гамильтона. Позади него стоял Леопольд в новом сюртуке из муарового шелка темно-бордового цвета с небесно-голубой отделкой. После утреннего концерта они обычно выходили подышать воздухом на Страда-Нуова, следуя обычаю знати прогуливаться и делать визиты влиятельным людям. Иногда заглядывали в кофейни – купить мороженое, которого
