пор, пока я не стану стариком и не смогу отправиться в поездку, а Вольфганг не достиг того возраста и возмужалости, которые преуменьшат всю чудесность его представлений». Достаточно видеть эти слова, написанные черным по белому, чтобы убедиться: Леопольд мог бы вполне быть хорошим музыкантом, он меньше всего был отцом-идеалистом, как его иногда описывают. Он был расчетливым конъюнктурщиком, если таковые тогда водились.
«Мнимая простушка» не была вдохновенным произведением – мальчик еще мало что знал и умел, чтобы написать нечто значительное. Леопольд не поверил, что это так, а поскольку тактика Аффлиджио была увертливой и бесчестной, в его нежелании идти на такие расходы ради постановки была своя справедливость. Но музыкальный сброд был откровенно и беспощадно настроен любой ценой, пусть даже самой непотребной, дискредитировать юного автора. В итоге оперу не поставили, а Леопольд нашел в лице Иосифа слушателя, которому можно было выложить свою неистовую жалобу. В конечном счете стороны поладили, и в «Простушке» были найдены кое-какие достоинства, позволившие императору приказать Аффлиджио уплатить Леопольду сто дукатов в качестве компенсации. На чем дело и закончилось. Но доктор Антон Месмер, знаменитый врач и гипнотизер, прослышав о несчастьях Вольфганга, нашел для него утешение и заказал ему своеобразную оперу-миниатюру «Бастьен и Бастьенна» (K. 50), которая была скоро написана и в частном порядке исполнена в доме Месмера. В музыкальном отношении она была намного лучше «Простушки». Естественно, Вольфганг еще понятия не имел, как сочинять настоящую оперу. Подлинное значение этого венского инцидента заключается в том, что он стал предзнаменованием дальнейшей жизни Вольфганга с надрывной борьбой против интриг иностранных музыкантов, которые пользовались всеми благами и успехом, там, где царить должен был он один.
По возвращении в Зальцбург Вольфганг получил при архиепископе Сигизмунде незначительную должность, определявшуюся пустым званием капельмейстера. Это не значило почти ничего, за исключением того, что его будут вызывать время от времени для написания церковной музыки, к которой он «привык с самой ранней юности».
В свите епископа место Вольфганга во время важных церемоний было несколько ниже, чем у домашних слуг и лакеев. До самого отъезда в Италию с Леопольдом в декабре 1769 года его сочинения включали главным образом Missa Breve[11] для исполнения в соборе, и сюиты, дивертисменты и кассации[12] для струнных ансамблей, то есть «музыку к случаю», исполнявшуюся на приемах и обедах архиепископа. Было еще несколько арий и других вокальных произведений, но все они юношеского уровня, который неизмеримо вырос, когда автор получил возможность по-настоящему изучить итальянскую песню. Вольфганг сделал, конечно, феноменально большой шаг к подлинному искусству серьезных композиций. Гениальный мелодист, он черпал вдохновение из своей прирожденной жизнерадостности. Его великолепное музыкальное мышление также являло собой природный дар. Замечательная способность к музыкальным характеристикам в вокальном жанре проявилась у него несколько позже, когда он занял присущее ему место в музыкальном мире.
Итальянский тур был тщательно спланирован. Моцарты проехали привычным путем на юг из Зальцбурга в Милан, затем еще южнее по полуострову, останавливаясь в каждом важном городе, причем продолжительность пребывания в каждом из них варьировалась. В Милане они побыли довольно долго, чтобы завести сердечную дружбу с графом Фирмианом, важным местным вельможей, который подтвердил свой интерес к Вольфгангу, заказав ему оперу к Рождественским праздникам следующего сезона. Затем навестили Мантую и Парму, где Вольфганг слушал всемирно известное итальянское пение в его наивысшем выражении, вначале в мантуанской опере, а затем в доме скандально известной Бастарделлы (намек на внебрачное происхождение) в Парме. То была знаменитая Лукреция Агуяри, которая исполняла невероятно высокие ноты с совершенной легкостью и чистотой. «Я не предполагал, что возможно спеть самое верхнее “до”, если бы не слышал собственными ушами… Она не так хороша, но и не дурна, но временами в ее глазах есть что-то дикое, как у людей, подверженных припадкам; при этом она хромает на одну ногу. Ее поведение формально было хорошим, вследствие чего у нее доброе имя и репутация». Так пишет отец, надменный, как всегда; Вольфганг же взял перо и добавил ноты и пассажи, которые на самом деле спела Бастарделла. Они почти невероятны.
Рим был заветной мечтой Леопольда, и он настойчиво желал прибыть туда на Святой неделе. Вольфганг уверял Наннерль, что этот город ей бы, «без сомнения, очень понравился, и церковь Святого Петра – она regolare (строгая), и многие другие вещи в Риме regolare, тоже! …Я только что нарисовал Святого Петра с ключами, Святого Павла – с мечом, вместе со Святым Лукой, моей сестрой и проч.; и я имел честь поцеловать палец на ноге Святого Петра, но, поскольку я имею несчастье быть таким маленьким, кому-то пришлось поднять нижеподписавшегося старого негодяя,
Вольфганг Моцарт».
Ватикан – никак не меньше – был целью Леопольда, туда они и отправились.
«Наше красивое платье, немецкий язык и свобода, с которой я пожелал, чтобы мой слуга попросил швейцарского гвардейца дать нам пройти, скоро помогли нам двигаться без затруднений. Кто-то принял Вольфганга за немецкого дворянина, кто-то – за принца, и слуга не смог их разубедить. Меня принимали за его наставника. Таким образом, мы пришли к столу кардиналов. Там получилось так, что Вольфганг разместился между стульями двух кардиналов, один из которых, кардинал Паллавичини, кивнул ему и сказал: “Не скажешь ли ты мне откровенно, кто ты есть? ” На что Вольфганг ответил: “А вы разве не кардинал Паллавичини? ” Кардинал сказал: “Да, а почему ты спрашиваешь? ” Вольфганг тогда сказал, что “у нас есть письма к Его преосвященству, и мы хотели бы служить ему”. Услышав эти слова, кардинал выразил величайшее удовольствие, похвалил Вольфганга за его итальянский и добавил: “Ick kan auck ein benig deutsch sprekken[13]”. Перед нашим уходом Вольфганг поцеловал ему руку, и кардинал, сняв с головы свою шапку, сделал ему очень любезный комплимент.
Вы знаете, что знаменитое Miserere в этом месте ценится столь высоко, что музыкантам капеллы запрещено, под страхом отлучения от церкви, выносить наружу любую его часть, копировать самим или с участием другого человека. Тем не менее у нас оно уже есть… Сейчас мы не доверим эту тайну посторонним рукам; ut non incurremus mediate vel immediatein censuram ecclesiae»[14].
Тайна, которую нельзя было доверить, – это результат одного из присущих Моцарту деяний. Больше всего они желали заполучить Miserere Аллегри, которое исполнялось в Сикстинской капелле всю Святую неделю. Сочинение считалось настолько священным, что певцам было запрещено выносить ноты своих партий из капеллы под страхом отлучения от церкви. Вольфганг и Леопольд пошли в субботу после
