принялась их уплетать. Непонятно, как она ухитряется оставаться худенькой, постоянно за мной доедая.
– Что-то ты плохо ешь, – сказала Эмилия, наблюдая, как Анна поглощает мою порцию.
И тут же на кухню зашла мама Роуз. Я встала, чтобы сполоснуть свою тарелку, чувствуя легкое раздражение от замечания Эмилии.
– Давай я помою. – Мама Роуз забрала тарелку и покосилась на меня. – Ты все еще плохо себя чувствуешь?
Я покачала головой.
– Да нет. Просто наелась, – ответила я и повернулась к подругам. – Я спущусь в подвал, подумаю над пазлом. Жду вас там.
Лютик последовала за мной, и я почесывала ее голову, отделяя боковые фрагменты с плоским краем от остальных. Я толком не понимала, почему меня так задели слова Эмилии. Я и в самом деле давно уже ела меньше подруг, но я ведь не старалась уморить себя голодом. Аппетит у меня был приличный, я ела, пока не наемся… как и все. Кому какое дело до того, что я не запихиваю в себя остатки с чужой тарелки?
Сверху донесся смех, и мне стало интересно, о чем они говорят.
Скорее всего, о мальчиках.
К тому времени как подруги присоединились ко мне, все фрагменты были рассортированы на две кучки. Эмилия одобрительно кивнула и потерла ладони, словно стряхивая с них грязь.
– Так что будем смотреть сегодня вечером, дамы? – спросила она.
– Давайте какой-нибудь старый диснеевский фильм, – проворковала Анна. – Например, «Бэмби»!
Я теребила в руках угловой фрагмент фиолетового цвета.
– Мм… не-е-е. Нет настроения мультики смотреть.
– «Стражи Галактики»? – предложила Эмилия.
Я сморщила нос:
– Уже видела.
– Да мы все уже видели, но фильм-то хороший! – возразила Эмилия.
– Может быть, мюзикл? Например, «Отверженные»? Классика же… – Пальцы Анны затрепетали, будто она пыталась привлечь меня к себе. – «Мне снился сон давным-давно…»
– Нет, нет и еще раз нет!
Резкий тон моего голоса, кажется, привел Анну в себя, но в то же время разозлил Эмилию. Она уперла руки в боки.
– Почему нет?
Во мне бурлили эмоции, будоражили и сбивали с толку. Я пожала плечами.
– Я в туалет, – пробормотала я.
Бросила угловой фрагмент пазла обратно в кучу и пошла вверх по лестнице, чувствуя пристальные взгляды в спину. Я знала, что наговорила глупостей. Может быть, во всем виноваты подростковые гормоны, на которые вечно жалуется папа. А может быть, последние пару недель я засиживалась за домашкой допоздна и вымоталась. В любом случае мне казалось, что я вот-вот разобьюсь на кусочки.
Оказавшись в безопасности за закрытой дверью ванной, я мельком увидела свое отражение в зеркале. Лицо выглядело более угловатым, чем раньше. Я коснулась скул – они выступали сильнее. И ключицы тоже выпирали. Я всегда была больше похожа на папу. Но в этот момент увидела маму.
И тут до меня дошло.
«Бэмби». «Стражи Галактики». «Отверженные».
Почему? Почему во многих фильмах умирает мама?
Горло обожгло, и возникло ощущение, будто где-то внутри меня вот-вот прорвется дамба. Я не злилась на подруг. С чего бы мне на них злиться? Они же не виноваты, что не увидели связи. Я злилась на то, что я сама непременно такое замечаю.
Я закрыла глаза, прислушиваясь к голосу мамы.
Твайла, на все есть свои причины.
«Ну так в чем же причина?» – подумала я.
Я задавалась этим вопросом в «тот день». И теперь, в ванной комнате у Анны… Я снова хотела знать – почему?
Я вспомнила, как решила не смотреть на тело мамы в гробу. Хоть и знала, что это уже не она. А всего лишь то, в чем когда-то жил мамин смех.
Жалею ли я об этом решении сейчас? Трудно сказать.
Я вспомнила, что в церкви пахло как в цветнике: лилии, нарциссы, тюльпаны, розы, орхидеи, гортензии… там были все известные мне цветы. Траурные композиции стояли на треногах, свисали разноцветными венками, тянулись вверх из высоких ваз. Сквозь гущу цветов едва проглядывал фасад церкви.
Я вспомнила, как папа пытался произнести речь, но так и не смог. Боль в сердце не давала говорить.
И я вспомнила своих подруг. Я была в бирюзовом, Анна – в розовом, а Эмилия – в разноцветную полосочку. Потому что мама не хотела бы, чтобы все надели черное.
Мои подруги. Мои прекрасные, замечательные подруги.
Я должна им все объяснить.
Сделав глубокий, медленный вдох, чтобы успокоиться, я направилась обратно в подвал. Эмилия и Анна перешептывались, тесно прижавшись друг к другу. Нахмуренная Анна трясла головой, а Эмилия оживленно кивала.
Я откашлялась.
Они повернулись, с тревогой глядя на меня, и я позволила слезам пролиться. Анна бросилась ко мне и стиснула меня в объятиях. Эмилия тоже к нам присоединилась. Несколько минут мы стояли вместе на ступеньках, и руки подруг обхватывали меня, будто защищая.
– Не хочешь на диван присесть? – наконец спросила Анна.
Я кивнула.
Анна принесла коробку с бумажными платочками, а Эмилия – мусорную корзину. В комнате было тихо: девочки ждали, чтобы я заговорила первой. Я свернулась калачиком вокруг большой пушистой подушки и старательно дышала.
– Вы помните похороны моей мамы?
Слова сорвались с губ, тихие и беззащитные. Хотя я не сводила глаз с потолка, я чувствовала, что Эмилия и Анна смотрят на меня.
– Конечно, – прошептала Анна.
– Я помню, как стянула орешки и крендельки, – сказала Эмилия.
Я улыбнулась.
– Работники в том похоронном бюро были такие вредные, – добавила Анна.
– Может быть, они не были бы такими вредными, если бы мы не стащили миски с закусками, – сказала я.
Мы дружно посмеялись.
– А помните, как мы набрали полные руки серебряных чаш и носились в поисках выхода? – спросила Эмилия.
– Еще бы! И как в суматохе повалили на пол ту несчастную девчонку, – добавила Анна. – Кажется, мы обсыпали ее солью с головы до ног.
Я пожала плечами:
– Я была злая, очень злая. Но потом, когда мы вышли на улицу и бросили первую пригоршню орешков, меня попустило на минутку. Они отскочили от ствола дерева, и это было так… приятно.
Эмилия захихикала.
– Точно! Я помню, я тогда орала что-то вроде: «Это за дурацкую стрижку, которую мне сделала мама!»
Анна засмеялась.
– А я помню, что бросала орешки, потому что тогда многие в классе смеялись надо мной, когда я упала с качелей.
– А я потом кинула пригоршню, потому что наша детская футбольная команда проиграла! – сказала Эмилия.
– А я – потому что разозлилась на влажность, из-за которой у меня волосы торчали во все стороны. – Анна перестала смеяться и вздохнула. – Ну надо же, сейчас это звучит так глупо.
– Вовсе нет! – возразила я. – Ничего глупого там не было. Мы ведь
