тёмными.
Жёсткими.
Отчаянными.
Полными боли.
И от следующих слов у меня закружилась голова.
— Ненавидишь, как сильно меня любишь.
Мир качнулся.
Я потеряла равновесие, но Джек поймал меня и поднял так, что ноги оторвались от пола.
Он вошёл до самого конца.
И замер.
— Нет, Джек, я...
Я пыталась отрицать его слова, даже когда внутри меня они уже становились правдой.
Он не дал договорить.
Следующие слова Джек прошептал мне на ухо надломленным голосом:
— Потому что, поверь мне, я, блядь, ненавижу то, как сильно люблю тебя.
А потом он начал трахать меня так жёстко, что я не могла ни дышать, ни ответить, ни даже понять, действительно ли услышала то, что услышала.
— Ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу, — хрипел он мне в ухо.
А мне оставалось только повторять за ним.
Он вышел из меня, подхватил на руки и отнёс к кровати.
Бросил меня на неё лицом вниз.
А затем последовал за мной, утягивая под себя.
36
Джек
Она пыталась уйти от меня.
Думала, что между нами всё кончено.
Я причинил ей боль. Видел выражение полного опустошения на её лице там, на ужине выпускников, и какой-то голос в голове сразу сказал:
После такого пути назад нет.
Каждый грёбаный атом моего тела восстал против этой мысли.
Авива от меня не уйдёт.
Никуда она, блядь, не денется.
Если ради того, чтобы удержать её, мне придётся намертво приклеить свой член к внутренностям её киски и оставаться в ней до скончания времён, значит, так и сделаю.
Можно придумать способы провести жизнь и похуже.
Судя по тому, как её киска сжалась вокруг меня от моих слов, она была со мной согласна.
Слов, которые я никогда не собирался произносить.
Слов, правду которых я сам осознал только сейчас.
Я никого не любил.
Больше нет.
Поэтому уж точно не ожидал, что полюблю маленькую лживую воровку, решившую разрушить мою грёбаную жизнь.
Но если любовь была той зияющей раной в груди, которая появилась в тот момент, когда она ушла от меня на ужине выпускников, и начала затягиваться лишь тогда, когда я снова засунул член туда, где ему, мать его, и полагалось находиться, значит, я её любил.
Но я её и ненавидел.
В этом я не соврал.
Ненавидел то, что она со мной сделала. Ненавидел то, во что превращала.
Я не узнавал этого парня.
Одержимого.
Практически помешанного.
Позволявшего прежним приоритетам отойти на второй план, потому что теперь главной для меня стала она.
Я не мог её отпустить. И не собирался.
А если она сожжёт мой мир дотла, я позабочусь о том, чтобы она сгорела вместе со мной.
Потому что отпускать её я не намерен.
Даже превратившись в пепел, мы останемся вместе.
Подо мной на кровати она извивалась.
Боролась со мной.
— Ты совсем, блядь, спятил! — выкрикнула она. — Мы не можем этого делать.
Я её проигнорировал.
Пришлось.
Когда она попыталась отползти вверх по кровати, я просто притянул её обратно на свой член и начал вбиваться в неё, успокаивая себя ощущением того, насколько она мокрая, горячая и тесная вокруг меня.
Я просунул руку под её тело и нашёл клитор.
Никакой нежности. Никакой осторожности.
У меня была одна цель.
Заставить её кончить на моём члене.
А потом заставить ещё раз.
— Уже близко, маленькая фурия?
Мой голос охрип настолько, что казался чужим.
— Я близко. Я, блядь, люблю тебя, и ты меня любишь. Ты опять сжалась. Ты можешь врать, а твоя киска не умеет, правда? Она знает, что я прав. Хочет, чтобы я тебя удержал.
Я продолжал ласкать её клитор, отчаянно желая заставить её кончить.
— Я буду давать этой жадной, ненасытной киске всё, что ей нужно, пока ты сама этого не признаешь. Я не остановлюсь, пока ты не скажешь, Авива. Скажи, что любишь меня, иначе я буду трахать тебя, пока мы оба не сотрёмся до крови.
— Джек... — всхлипнула она.
Но мои слова и прикосновения уже сделали своё.
Всё её тело напряглось.
Она сжалась вокруг меня, пульсируя, заливая мой член собственной влагой.
Запах яблок, мёда и её киски окружил меня.
Я глубоко вдохнул, словно мне в последний раз позволили ощутить этот запах.
Херня.
Она никуда не денется.
И я тоже.
Я вжимал её в матрас, раз за разом вбивая в неё всё своё отчаяние и ярость.
Яйца подтянулись.
— Скажи, что ненавидишь меня, — приказал я.
— Ненавижу тебя, — надломленно простонала она, всё ещё содрогаясь вокруг меня.
Оргазм уже зарождался у основания позвоночника, пока я продолжал трахать её.
Глубоко.
Жёстко.
Без всякой защиты, как и обещал.
— Скажи, что больше никогда не хочешь меня видеть.
— Я никогда... я никогда...
Она замолчала.
Не смогла произнести эти слова.
Хорошо.
Я вышел из неё, перевернул на спину и тут же снова вошёл.
Мне нужно было смотреть ей в глаза, когда произойдёт то, что должно было произойти дальше.
— Скажи, что любишь меня, — потребовал я.
Но на этот раз надломился уже мой голос.
— Не могу!
В её глазах появился страх.
— Скажи.
Я вошёл настолько глубоко, насколько мог.
И остался там.
— Я люблю тебя! Люблю! И так сильно это ненавижу. Так сильно ненавижу тебя. Ненавижу то, что ты со мной сделал.
От её признания внутри меня словно вспыхнула грёбаная сверхновая.
На мгновение я ослеп.
А может, прошёл целый век.
Самый сильный и пугающий оргазм в моей жизни захватил тело целиком, и я перестал понимать, кем вообще когда-то был Джек Фельдман.
Потому что теперь существовала только Авива.
Она вскрикнула и снова сжалась вокруг меня, кончая ещё раз и растягивая мой собственный оргазм до бесконечности.
Наконец меня отпустило.
Я снова смог видеть.
И сразу встретился с ней глазами.
В её глазах застыл испуганный восторг.
Я жёстко поцеловал её в губы.
— Взаимно, маленькая фурия. Взаимно, — простонал я всё тем же чужим хриплым голосом и снова её поцеловал.
Сердце никак не успокаивалось.
Оно билось настолько сильно и громко, что я едва расслышал её тихое:
— Я люблю тебя.
Я оторвался от её губ.
— Конечно любишь, маленькая фурия, — промурлыкал я.
И мой уже смягчавшийся член снова начал твердеть.
— Господи, только не ещё раз, — простонала она.
— Ещё, — пообещал я.
Я закинул её ноги себе на плечи, наклонился вперёд, почти складывая её пополам.
— Ты никуда не уйдёшь, — пригрозил я, снова начиная двигаться внутри неё, совершенно не собираясь давать ей передышку. — Будешь принимать мой член, как хорошая девочка,
