значимость своей жизни. Если бы он уехал в Берлин по приглашению Фридриха Вильгельма, или последовал за Лоренцо в Лондон, или, что еще хуже, занял бы в свое время одно из превосходных мест, о которых хлопотал его отец, он никогда не сделал бы этого последнего, бессмертного шага к грядущей премьере. «Волшебная флейта» могла бы и не открыть начало нового оперного мира, «Реквием», с его сверхъестественным вдохновением, мог бы вообще не быть написан. В тех жалких обстоятельствах, в каких оказался композитор, напряжение от нового прозрения неизбежно влекло за собой смерть. Он достиг того странного сочетания «смерти в жизни», которое возможно только для истинно великих. Это, положа руку на сердце, последнее, что хотел бы увидать отец в своем ребенке за клавиром.
У Вольфганга были свои опасения по поводу «Волшебной флейты» – как ее примут. Сам-то он знал, что это великое произведение, но он уже знал, что не стоит доверять легкомысленной венской публике. Первый акт закончился в тишине. Вольфганг запаниковал и побежал за сцену к Шиканедеру.
– Обожди, – сказал управляющий. – Успокойся. Я знаю эту игру. Дай им время.
Он оказался прав. Публика, пораженная новизной действия, могла только недоуменно взирать на сцену. Аплодисменты начались во время второго акта. Пусть это и не было триумфом, но в целом премьера была удовлетворительной. Шиканедер понимал, что это такая вещь, которую нужно изо всех сил продвигать, поэтому он постоянно повторял спектакль в течение следующих десяти дней. Вскоре возникла реакция, и в течение нескольких недель опера стала популярной, а так называемое приличное общество уже смотрело на сцену в лорнет. Считалось забавным привезти гостей в необычный театрик и послушать новую, необычную музыку. Все музыканты города её послушали. Но ничто не тронуло и не порадовало Вольфганга так, как похвала Сальери, который впервые сказал Моцарту несколько добрых слов по поводу этой немецкой оперы.
Тост в честь Моцарта на приёме у Шиканедера. По картине А. Боркмана. 1880 г.
Вольфганг был теперь в очень скверном состоянии. У него нередко случались обмороки, часто мучили головные боли, он стал более нервным и бледным, а в глазах появилось странное, лишенное блеска выражение. Незнакомец в сером больше не появлялся, но Вольфганг ни на миг не забывал о данном ему обещании. Он приступил к работе тут же, как только сбыл с рук «Волшебную флейту». Лоренцо Да Понте был на пути в Лондон, и он написал Вольфгангу, снова убеждая его поехать с ним. Вольфганг прочел письмо в каком-то оцепенении. Англия представлялась неведомым миром, и даже Лоренцо казался смутной, почти загадочной фигурой.
«Хотел бы я последовать твоему совету, но как? Чувствую себя оглушенным, сочиняю с трудом и не могу избавиться от видения этого незнакомца. Вижу его постоянно, он уговаривает меня, торопит и с нетерпением требует работу. Я продолжаю писать, потому что сочинительство утомляет меня меньше, нежели ничегонеделание. В остальном мне бояться нечего. По тому, как я страдаю, я понял, что мой час настал, и я на пороге смерти. Я подошел к концу, прежде чем полностью насладился своим талантом. Жизнь, в самом деле, была прекрасной, моя карьера начиналась при таких удачных обстоятельствах, но никто не в силах изменить свою судьбу. Никто не может сосчитать отпущенные ему дни, нужно смириться, все происходит по воле Провидения. Мой конец неизбежен. И это будет моя погребальная песнь, я не могу оставить ее незавершенной».
Вольфганг не сделал большего открытия, чем это. Очевидно, он считал, что рассказывал Лоренцо о незнакомце когда-то раньше. Всё теперь для него сузилось до этих впечатляющих и внушающих страх моментов: незнакомец, страдания, погребальная песня, смерть.
У Констанции были все резоны знать об этом, но она предпочла уехать в Баден тотчас же после премьеры «Волшебной флейты», оставив детей на попечении чужих людей; в этом она осталась себе верна. Она уже не хворала, разве что слегка недомогала. Кажется, ей и в голову не приходило, что на этот раз Вольфганг, как никогда, нуждался в некоторой заботе, в хорошем питании, любящем участии и покое. Вместо этого он целыми днями оставался один и отдавал до капли все свои последние силы написанию «Реквиема», питаясь как придется, хватая урывками клочки утомительного удовольствия, строча письма ей. Вольфганг, который любил друзей, нуждался в дружбе и жаждал простой нежности, провел последние свои недели в одиночестве, в опустевшем доме, навещаемый хозяином гостиницы и неумелым слугой.
«Сразу после твоего отъезда я сыграл две партии на бильярде с господином фон Моцартом (тем самым человеком, который написал оперу, разыгрываемую в настоящий момент в театре Шиканедера). Потом я продал свою старую клячу за 14 дукатов. (Он был слишком болен, страдал головокружением и не мог ездить верхом так же легко, как раньше) … Затем я попросил Йозефа [Дейнера] позвать Примуса, чтобы тот принес мне чашку черного кофе, а сам тем временем курил превосходную трубку табака. Далее я оркестровал почти целиком Рондо для Штадлера… В половине шестого я вышел из города через Штубентор и совершил свою любимую прогулку по гласису в сторону театра. Что я вижу! Какой запах! Что ж, это Дон Примус с котлетами! Che gusto! Сейчас я ем за твое здоровье. Только что пробило 11 часов. Вероятно, ты уже спишь. Шш! Не буду тебя будить!»
«Суббота 8 сентября. Видела бы ты меня вчера за ужином! Я не смог найти старую скатерть и поэтому достал чистую, как свежий снег, и поставил двойные подсвечники с восковыми свечами![64]… Время тянется без тебя медленно – я это предвидел. Если бы мне было нечего делать, я бы провел неделю с тобой, но там у меня не было бы подходящего места для работы, и я тревожусь, стараясь, насколько это возможно, избежать любых денежных затруднений. Нет ничего более желанного, как быть в состоянии жить спокойно, с миром в душе, а это значит, что нужно прилежно работать, и я рад, что я так и делаю».
На следующий день он, как обычно, пошел в театр послушать «Волшебную флейту», которую любил.
«Сегодня я прошел за кулисы слушать арию Папагено с колокольчиками, и у меня возникло огромное желание сыграть самому. Шутки ради я сыграл арпеджио, перед тем как Шиканедер пропел первую фразу. Он вздрогнул, посмотрел за кулисы и увидел меня. Тогда он перестал петь и долго не мог начать. Я понял его состояние и снова сыграл аккорд. Он ударил в колокольчики и пробормотал: “Прекрати!” Все
