он. – Мне… меня знобит… Это странно. Я пошел домой. Можешь допить мое вино. Возьми этот Siebzehner[66] и приходи завтра утром ко мне домой – поможешь. Уже зима, нам понадобятся дрова. Моя жена закажет их… Мне нужно, чтобы огонь горел прямо сейчас.
Он дал монету слуге и вышел. Неуверенной походкой побрел по Картнтнерштрассе и перешел Штефансплац. Добравшись до Раухенштайнгассе, он едва смог одолеть один лестничный пролет. О, боже! Боже! …
Дома, кроме Констанции, была Софи Хайбл; они вместе уложили его в постель. Вольфганга стошнило, стало ужасно трясти, щеки пылали от сильного жара. Он лежал на спине, вцепившись в края матраса, и комната перед его глазами ходила ходуном. Ночью Констанция, переворачивая его с боку на бок, заметила, что маленькие кисти рук мужа заметно переменились – она спросила, не обжег ли он их накануне. Нет. Но она осмотрела его ступни – они тоже были опухшими, как и кисти. Констанция разбудила Лизель, служанку. И велела ей бежать за доктором Клоссетом.
На следующий день, утром, зашел Дейнер, узнать, чем помочь Вольфгангу, и Констанция отвела его в спальню, где под стеганым белым покрывалом лежал, вытянувшись, Вольфганг. Он слабо открыл глаза и поморщился от яркого света. И все-таки нашел в себе силы, чтобы улыбнуться Йозефу.
– Не сегодня, Йозеф, – сказал он ласково. – Сегодня нам придется иметь дело с докторами и аптекарями… («И смертью», – он добавил про себя совсем спокойно. Он слишком хорошо это знал).
После полудня начали собираться друзья. По округе прошел слух, что Вольфганг слишком болен, чтобы выйти из дому, и тогда актеры из труппы Шиканедера договорились между собой, что кто-то из них будет все время с Вольфгангом днем, чтобы не оставлять его одного. Его интересовала только музыка, и он не хотел говорить больше ни о чем. Зюсмайер поставил стул у изголовья кровати, и никто не мог уговорить его покинуть этот пост. Вольфганг был благодарен. Он был слишком слаб, чтобы писать, но в состоянии давать «Зюсмайю» указания насчет партитуры и оркестровки. Листы «Реквиема» были разбросаны по всей кровати, и каждый полдень, когда подходили друзья, четверо из них, обычно Шак, Герль, Хофер и сам Вольфганг пели партии, которые были почти завершены, а Зюсмайер аккомпанировал на клавире, который для этого перенесли в спальню.
Почки больного были ослаблены болезнями раньше и теперь причиняли ему острейшую боль. Положение с отеками рук и ног стремительно ухудшалось. Двадцать восьмого ноября Клоссет пригласил на консультацию доктора Саллаба, но симптомы сбили их с толку, и ничего определенного сделано не было. Вольфганг испытывал сильнейшую боль, когда приходилось поворачивать и поднимать его в постели. Софи вспоминала: «Мы сделали для него ночные сорочки, которые можно было надевать, не переворачивая больного, и постелили под него ткань так, чтобы он мог двигаться, не прилагая никаких усилий. Не отдавая себе отчета, насколько он болен, мы изготовили для него халат на вате, заранее, чтобы он мог сидеть. Его добрая жена, моя сестра, снабдила нас для этого материей; его очень развлекала наша работа, пока мы занимались шитьем».
Каждый день, когда актеры приходили из театра, Вольфгангу рассказывали во всех подробностях о прошедшем спектакле, а по вечерам он любил с часами на подушке следить за воображаемым ходом «Волшебной флейты»: «Вот закончилось первое действие. Сейчас выход Царицы Ночи». Даже очень слабый, он пытался напеть «Der Vogelfanger bin ich ja» («Я всем известный птицелов» – ария Папагено), и Розер, один из посетителей, подошел к клавиру и подыграл ему. Вольфганг пытался протянуть руку.
– О, спасибо! – сказал он. – Большое спасибо, господин Розер!
Последние часы жизни Моцарта. (В правом углу с нотами изображен Зюсмайер). Художник Хенри Нельсон О'Нил. 1860-е гг.
Констанция почувствовала себя совершенно разбитой, и доктор занялся ее лечением; она была бы совсем беспомощной, если бы не ее сестра Софи, которая приходила каждый день, чтобы обеспечить уход за больными. Она же присматривала за хозяйством. Окруженный душевными друзьями недавних лет, Вольфганг лежал и с чувством удовлетворения наблюдал за ними, прислушивался к их беседам. Он нечасто обращался к Констанции. Проведя в постели неделю, он стал совершенно беспомощным, был частично парализован. Ночью, однако, болезнь его сильно терзала. Весь день он был тих, спокоен, говорил мало и только о музыке. Или заводил разговор, чтобы успокоить тех, кто проявлял о нем заботу. Безумный взгляд, умственное напряжение измученного мозга – все это отступило. Он ждал своих друзей и встречал их с огромным воодушевлением.
Воскресным днем 4 декабря он попросил взбить ему подушки и, пригласив своих друзей сесть вокруг кровати, попросил их спеть Лакримозу из «Реквиема». Сам он взял альтовую партию, Шак пел за сопрано, Хофер – партию теноров, а Герль – басов. Зюсмайер исполнял партию фортепиано (на клавире). Они начали тихо, так как, учитывая слабость Вольфганга, голос его был едва слышен. По мере того как минорная гамма медленно двигалась вверх, безмятежное выражение его лица и опущенные глаза сменились вспышкой зримой душевной боли. Ах, ведь он был, по сути, еще так молод! Не так это просто – умереть! Столько еще всего не сделано! Столько дел впереди! Белое лицо сморщилось в болезненной гримасе. Опухшие, дряблые руки уронили листок с нотами – и Вольфганг зарыдал.
Позже его возбуждение улеглось. Ближе к вечеру, как обычно, зашла Софи. Констанция в панике встретила ее у дверей.
– Благодарение Богу, ты здесь! – сказала она. – Он был так плох прошлой ночью, что я думала, он не перенесет эти сутки; если это повторится вновь, он умрет этой ночью.
Софи, подавив страх, тихо подошла к постели. Она коснулась руки Вольфганга. Он слабо улыбнулся и прошептал:
– Я рад, что ты здесь. Побудь сегодня ночью и посмотри, как я умру.
Её стало трясти, и она чуть не зарыдала, но взяла себя в руки и начала разубеждать его:
– Милый, дорогой Вольфганг, с тобой будет все в порядке.
Он отвечал спокойно, еле слышным голосом:
– У меня во рту вкус смерти – я ощущаю смерть; кто же поддержит мою дорогую Констанцию, если я ее покину?
Софи отошла от постели, где он тихо лежал, и поспешила домой – предупредить Цецилию Вебер. Как только она вышла из дому, ее догнала Констанция, в истерике, и попросила:
– Ради Бога зайди в церковь Св. Петра и позови кого-нибудь из священников.
Вольфганг всегда был небрежен в своих религиозных делах в последние годы и не ходил регулярно на исповедь.
