она ведет речь. Он, на самом деле, мало интересовался кутежами и увеселениями, и то, что он ответил, было скорее правдой, нежели уловкой.
«Ты бы никогда не поверила, как долго для меня тянется время, с тех пор как я виделся с тобой! Я не могу описать моих чувств к тебе – в душе какая-то пустота, и она больно меня мучает – своего рода томление, и оно не прекращается, потому что не знает утоления, оно не успокаивается, нет, оно усиливается день ото дня. Когда я думаю, как весело было нам в Бадене – мы радовались, как дети! И сколько грустных, томительных часов я провел здесь без тебя! Даже моя работа не доставляет мне радости, потому что я привык время от времени прерывать её, чтобы обменяться с тобою несколькими словами, а это удовольствие сейчас – увы, недоступно. Если я иду к клавиру и пою что-нибудь из оперы, я вынужден тотчас же остановиться – мои эмоции слишком сильны. Баста! Как только я закончу свою работу, я буду далеко отсюда. Я выясню в придворной аптеке, наверное, смогут ли они, в конце-то концов, предоставить мне электуарий. Если смогут, я его тут же пришлю. Между тем, если будет необходимо, я посоветовал бы тебе принимать тартар вместо сердечного».
Вольфганг приостановил дела и прибыл в Баден 26 июля, когда родился его последний сын. Мальчика при крещении нарекли Францем Ксавьером Вольфгангом, считая, что он был либо назван в честь Зюсмайера, либо что имя Зюсмайера было взято потому, что никакое другое не могло быть придумано с такой легкостью. Нога у Констанции слегка побаливала, но она вовсе не была настолько больна, как это случалось прежде, и быстро выздоравливала. А вот Вольфганг, возвратившись в Вену и трудясь не покладая рук, в пустоте и одиночестве своих комнат, нес в душе тяжесть, которая, казалось, сдавила ему виски и легла тяжкой жесткой дланью на горло. Было очень жарко, и узкая улица был грязной и душной, и от этого он часто испытывал слабость и головокружение. В такой день он внезапно услышал тихий стук в дверь – и вздрогнул.
– Войдите! – крикнул он.
Какой-то высокий человек переступил через порог и закрыл за собой дверь. Совершенно незнакомый, худой, мрачный? Одетый с головы до ног в темно-серое. Вольфганг посмотрел на него снизу вверх и задрожал при виде этого воплощения скорби, но, вспомнив о правилах хорошего тона, поднялся. Незнакомец холодно поклонился и, произнеся несколько общепринятых учтивых фраз, подал Вольфгангу письмо – свернутый тяжелый белый лист с обычной печатью. Затем, пробубнив, куда послать ответ, отворил дверь и удалился. Вольфганг стоял, глядя ему вслед с неясным ощущением опасности в душе – его охватил странный испуг, почти предчувствие… Он долго смотрел в пространство. Внезапно вспомнил о письме и распечатал его. Подписи не было. Вольфганг вертел листок в руках и внимательно рассматривал. Определить, кто это – невозможно. Вольфганг потер лоб и приступил к чтению. Потом вскочил – настороженный… напряженный…
Письмо начиналось несколькими лестными, хотя и довольно формальными фразами о достижениях великого капельмейстера вместе с заверениями в глубочайшем уважении пишущего. Далее шел вопрос о цене за сочинение заупокойной мессы – и внезапно Вольфгангу показалось, что у него остановилось дыхание. Будто в этот жаркий полдень его пронизал холодный ветер, ворвавшийся… из небытия. Вольфганг резко качнул головой и прекратил чтение. Написать мессу. В случае согласия сообщить, в какие сроки он сможет ее закончить. Было и еще одно условие: Вольфганг не должен даже пытаться установить, кто заказал ему эту работу. Любая попытка будет напрасной. На этом всё.
Вольфганг изо всех сил пытался всё обдумать по-деловому. Он встал, выглянул в окно, посвистел канарейке, поправил волосы перед зеркалом. Только всё осталось, как было. А что такое это «всё»? Чепуха! Дело в незнакомце. Черт с ним… Но что-то всё-таки было… От подобного просто так не отделаешься. Оно здесь, в этой в комнате! Наконец он сдался. Он как бы прекратил любые попытки контролировать свой бедный усталый разум. Эта штука – послание с того света. Зов Смерти.
Вольфганг поехал в Баден, чтобы повидаться с Констанцией. Он не стал рассказывать ей, о чем постоянно думал. Нет, ибо к этому времени смерть стала чем-то прекрасным. Смерть стала другом, далеким чудесным другом, и к ней он прокладывал путь. Он не расскажет никому! То будет его секрет, тайная любовь и чаяние. Словно сумасшедший, который начинает хитрить и скрываться, Вольфганг поначалу укрыл своего тайного друга в глубинах своей души. Он и не думал раскрывать эту тайну, ведь тогда пришлось бы спорить с тупыми невидящими глупцами, которые будут недоверчиво пялить на него глаза. Он просто сообщил Констанции, что собирается принять заказ, но пока не знает, что писать. Он даже упомянул (несмотря на договоренность об анонимности), что это хорошая возможность произвести впечатление на нового императора Леопольда в качестве церковного композитора. Ха-ха! Император Леопольд!
Возможно, самый последний прижизненный портрет Моцарта.
Художник Иоганн Георг Эдлингер. 1790 г.
Возвратившись в Вену, Вольфганг разыскал высокого незнакомца в сером. Назвал свою цену – 50 дукатов. Не закончив «Волшебную флейту», Вольфганг не мог назвать точную дату исполнения заказа. Хотя… хотя он понимал, что случай этот неординарный. Но он не мог обещать, когда… он еще многого не мог предвидеть и обещать. Незнакомец не заставил себя ждать; уплатил 50 дукатов, заверил Вольфганга, что сроки приемлемы и что композитор получит дополнительную плату по завершении работы. Не было никаких ограничений в отношении стиля и содержания произведения. Потом он взглянул с высоты своего роста на Вольфганга холодными серыми глазами и повторил требование не пытаться узнать имя заказчика. Затем исчез.
Вольфганг не знал, конечно, что вся эта история имеет самое простое объяснение. Был в Вене некий граф Вальзегг с неимоверным желанием прослыть композитором. Он играл на виолончели, но в жизни не сочинил ни строчки. Поэтому он взял за правило присматривать за всеми более бедными, но отменными композиторами и посылать им анонимные заказы на написание пьес. За это он хорошо им платил, но после эти произведения исполнялись в его доме как его собственные. «Реквием» должен был стать его сочинением в память о недавно почившей супруге. Высокий человек в сером – его управляющий Лейтгеб. Однако, если бы Вольфгангу рассказали эту историю целиком еще тогда, он вряд ли во все это поверил бы. Для него этот опыт был чем-то неземным
